ГЛАВА ПЕРВАЯ




1963 год
Шел дождь, когда Гретхен подъехала к дому, и не просто дождь, а настоящий тропический ливень, калифорнийский ливень. Упругие струи прибивали к земле цветы, словно серебряные пули, отскакивали рикошетом от черепичных крыш, потоки жидкой грязи с отутюженных бульдозерами холмов скатывались на огороды и в бассейны. Колина уже два года нет в живых, но она по-прежнему машинально заглядывает в открытый гараж: нет ли там его машины.
Бросив свои книги в "форде" 1959 года выпуска, она поспешила к входной двери. До нее всего-то несколько ярдов, но ее волосы под дождем тут же промокли насквозь. Забежав в дом, она сняла пальто, стряхнула воду с волос. Сейчас всего четыре тридцать, еще день, но в доме было темно, и она включила свет в прихожей. Билли на уик-энд ушел с друзьями в поход на горную гряду Сьерра, и теперь ей только оставалось надеяться, что погода в горах лучше, чем здесь, на побережье.
Гретхен порылась в почтовом ящике. Счета, рекламные проспекты, письмо из Венеции, почерк - Рудольфа.
Она пошла в гостиную, включая повсюду на ходу свет. Сбросив мокрые туфли, налила себе виски с содовой, уселась на кушетке, поджав под себя ноги,- все же здесь тепло и уютно, в этой ярко освещенной теперь комнате. Ей уже не чудились, как прежде, тревожные шорохи теней из темных углов комнаты. Тяжбу с бывшей женой Колина, это настоящее сражение, она выиграла и теперь из этого дома никуда не уедет.
Суд постановил выплачивать ей временное материальное пособие от штата до окончательного определения размеров состояния Колина, и теперь она уже не зависела в финансовом отношении от Рудольфа.
Она открыла его письмо. Какое длинное! Когда он был в Америке, то предпочитал звонить по телефону, а теперь вот, когда путешествует по Европе, привык к услугам почты. По-видимому, у него сейчас очень много свободного времени, так как он пишет ей довольно часто. Она получала от него письма из Лондона, Дублина, Эдинбурга, Парижа, Сен-Жан-де-Луза, Амстердама, Копенгагена, Женевы, Флоренции, Рима, Искьи, Афин, а также из крошечных гостиниц в городках, о которых никогда и не слышала, где они с Джин останавливались всего на одну ночь.
"Дорогая Гретхен,- читала она.- В Венеции идет дождь, а Джин ушла, чтобы нащелкать снимков. Она утверждает, что такая погода - самая лучшая, чтобы прочувствовать до конца Венецию: кругом одна вода, снизу вода, сверху вода. Я же уютно устроился в отеле и меня не тянет к искусству. Джин одержима идеей сделать серию фотографий о людях, находящихся в тяжелых жизненных обстоятельствах. Старость, жизненные невзгоды, а особенно то и другое вместе, утверждает она, раскрывают характер страны лучше, чем что-либо другое. Я даже не пытаюсь с ней спорить. Лично я предпочитаю видеть красивых молодых людей, сидящих на ярком солнце, но я ведь только ее муж-филистер.
Я до конца наслаждаюсь сладкими плодами ничегонеделания. После стольких лет суеты и тяжкого труда я обнаружил в самом себе счастливого, склонного к лени человека, которому довольно лицезреть и два шедевра в день, а потом приятно затеряться в чужом городе, часами просиживать за столиком в кафе, как какой-нибудь француз или итальянец, притворяться, что я что-то смыслю в искусстве, торговаться с владельцами художественных галерей из-за новых картин современных художников, о которых пока никто никогда и не слышал, чьи картины, вероятно, превратят мою гостиную в Уитби в комнату ужасов, когда я вернусь с этой коллекцией домой.
Как это ни странно, несмотря на страсть к путешествиям, несмотря на то, что папа родом из Германии и, по-видимому, в нем было столько же немецкого в характере, сколько и американского, у меня нет никакого желания посетить Германию. Джин там была, но тоже не сильно рвется снова туда. Она говорит, что Германия слишком похожа на Америку, буквально во всем. Приходится поверить ее мнению по этому поводу.
Она для меня - самая дорогая женщина на свете, и я стал ужасным подкаблучником, ношу ее фотоаппараты, чтобы не лишиться ни одного приятного мгновения в ее компании, когда она рядом. Если, правда, не идет дождь. У нее такой острый глаз, и благодаря ей за эти шесть месяцев я узнал о Европе куда больше, чем смог бы узнать сам лет за шестьдесят, и куда больше понял. Но у нее нет абсолютно никакого литературного вкуса, она даже газет не читает, театр навевает на нее скуку, так что мне приходится заполнять эти пробелы в ее образовании. Она еще отлично водит наш маленький "фольксваген", так что у меня появляется шанс помечтать в дороге, полюбоваться достопримечательностями Альп или долиной Роны, не беспокоясь о том, что мы свалимся в пропасть. Мы с ней заключили пакт. Она ведет машину утром, а за ланчем выпивает бутылку вина. Я берусь за руль во второй половине дня, трезвый, а пью - вечером.
Мы не останавливаемся в роскошных, фешенебельных местах, как тогда, во время нашего медового месяца, потому что, по ее словам, теперь все это - реальность, никакая не фантазия. Нас здесь ничто не стесняет. Она свободно, запросто разговаривает со всеми, а с моими знаниями французского, ее - итальянского, и, учитывая, что почти все здесь понимают по-английски, мы сразу же завязываем дружбу с самыми разнообразными людьми - виноделом из Бургундии, массажисткой с биаррицкого пляжа, игроком в регби из Лурда, художником-модернистом, со множеством священнослужителей, рыбаками, с актером, снимающимся в эпизодах во французских фильмах, старыми английскими леди, путешествующими на туристических больших автобусах, бывшими коммандос английской армии, американскими солдатами, служащими в Европе, с членом парижской палаты депутатов, который уверяет, что у мира осталась всего только одна реальная надежда - это Джон Фитцджералд Кеннеди.
Англичане такой народ, который просто нельзя не любить. Не всех, правда. По-моему, все они ослеплены победой в войне, но еще не понимают этого. Но что-то случилось с государственными рычагами власти после того, как они выиграли войну, отдав ради этого свою последнюю унцию крови и все свое мужество за победу в войне, они отдали плоды завоеванного мира немцам. Я, конечно, не хочу, чтобы немцы или кто-то еще умирали от голода, но англичане имеют право рассчитывать на лучшую жизнь в этом мире, по крайней мере, на такой же комфорт, как и их заклятый враг, после того, как смолкли пушки. Мне кажется, в этом есть вина и Америки. Чем бы ты сейчас ни занималась, сделай все возможное, чтобы Билли мог взять все от Европы до того, как ему исполнится двадцать, она пока еще остается Европой и не превратилась в Парк-авеню, или в университет Южной Калифорнии, или в Скарздейл, или в Гарлем, или в Пентагон. Может, такие вещи нам и на пользу, по крайней мере некоторые из них, но если такое произойдет с Римом, Парижем или Афинами, то будет весьма и весьма прискорбно.
Я посетил Лувр, Рейксмюсеум в Амстердаме, Прадо в Мадриде, видел львов на острове Делос, золотую маску в Афинском музее, и если бы я больше ничего не видел в жизни, если бы вдруг оглох, утратил дар речи, любовь, то все это стоило бы тех шести месяцев моей жизни, которые я на все это затратил".
Зазвонил телефон. Гретхен, отложив в сторону письмо, подошла к аппарату. Звонил Сэм Кори, старый монтажер, работавший с Колином над всеми тремя его картинами. Он регулярно звонил трижды в неделю, иногда приглашал ее в студию, на просмотр нового фильма, который, по его мнению, мог вызвать у нее интерес. Ему пятьдесят пять, он женат, брак его прочен, и ей всегда было приятно проводить время в его компании. Он остался единственным из всех когда-то окружавших Колина людей, с которым она до сих пор поддерживала добрые, сердечные отношения.
- Гретхен,- сказал Сэм,- сегодня у нас просмотр одной из картин "новой волны"1, нам прислали ее из Парижа. Давай посмотрим, а потом вместе поужинаем.
- Прости, Сэм, но сегодня не могу,- ответила Гретхен.- Ко мне должен прийти сокурсник, нам нужно будет вместе позаниматься.
- Ах эти школьные денечки, школьные денечки,- забрюзжал Сэм.- Дорогие школьные денечки.
Он бросил школу в девятом классе и с пренебрежением относился к высшему образованию.
- Может, в другой раз, Сэм?
- Конечно,- подхватил он.- А твой дом случайно еще не смыло с холма, а?
- Боюсь, что такое может произойти в любую минуту.
- Калифорния - о чем тут говорить...
- В Венеции тоже идет дождь,- сообщила ему Гретхен.
- Как тебе удается раздобыть такую сверхсекретную информацию?
- Просто я читаю сейчас письмо от своего брата Рудольфа. Он - в Венеции. И там идет дождь.
Сэм встречался с Рудольфом, когда они с Джин гостили у нее неделю. После, делясь с ней своими впечатлениями, он утверждал, что Рудольф - нормальный парень, только явно чокнулся на своей жене.
- Когда будешь ему писать,- продолжал Сэм,- спроси, не хочет ли он вложить пять миллионов в одну небольшую, недорогую картину, которую я собираюсь делать в качестве режиссера.
Сэм долго крутился возле очень состоятельных людей в Голливуде и искренне верил, что если существует такой человек, у которого на счету в банке лежит больше ста тысяч долларов, то он существует только ради того, чтобы его ободрали как липку. Если только, само собой, у него нет таланта. А Сэм признавал талант только у людей, которые могли и умели делать фильмы.
- Думаю, что он придет в восторг от твоего предложения,- сказала Гретхен.
- Много не пей, бэби,- сказал он и повесил трубку.
Сэм был самым спокойным человеком из всех, которых она знала. За годы работы на студии он без особого ущерба для себя прошел через все штормы самолюбивых темпераментов и сохранил полную безмятежность. Он великолепно знал свое дело, через его руки проходили тысячи миль кинопленки, он вылавливал огрехи, исправлял серьезные ошибки, допущенные другими, никогда никому не льстил, всегда доводил до ума порученный ему материал, бросал работу над картинами, если их создатели становились просто невыносимыми, приноравливался от одного стиля творчества к другому с завидной невозмутимостью, как истинный художник, как настоящий профессионал. Сэм всегда хранил верность тем режиссерам, которых он считал настоящими профессионалами, преданными своему киноремеслу, старательно, ревностно доводящими картину до совершенства. И продолжал с ними работать, даже если случались провалы. Он видел некоторые спектакли Колина в театре, а когда ее муж приехал в Голливуд, сам нашел Колина и сказал, что хочет работать с ним. Скромный, но уверенный в себе Сэм был уверен, что новый режиссер будет ему благодарен за его опыт и их сотрудничество наверняка будет плодотворным.
После смерти Колина у Сэма был продолжительный разговор с Гретхен о ее будущем. Он предупредил ее, что если она собирается ничего не делать, лишь слоняться по Голливуду, чувствуя себя только вдовой знаменитого режиссера, то ее жизни не позавидуешь. Он часто видел ее с Колином, когда тот делал свои фильмы, он был его монтажером и, конечно, не мог не заметить, что Колин считался с ее мнением, и не без причины.
Он однажды предложил ей поработать с ним, обещал обучить ее всему, что сам знал в кинобизнесе. "Для одинокой женщины, такой, как ты,- лучшего места в городе, чем монтажная, и не придумаешь",- говорил он. Там она не будет чувствовать себя одинокой, не будет думать, что кому-то надоедает, не будет бросать вызов чьему-то эго, у нее появится постоянное занятие, работа на каждый день, ну примерно как выпекание пирога каждый день.
Тогда она ничего ему не сказала, только поблагодарила, потому что ей не хотелось даже в такой незначительной мере пользоваться к своей выгоде высокой репутацией Колина, и поэтому подала заявление о приеме ее в университет. Но потом, после каждого разговора с Сэмом, она стала сомневаться: "Не поторопилась ли я со своим решением". В университете вокруг нее - сплошь молодые люди, они все слишком подвижны, быстры, их интересуют такие вещи, которые ей кажутся абсолютно бесполезными, они переваривают за считанные часы горы информации и либо усваивают ее, либо отбрасывают за ненужностью, а ей приходится неделями осваивать такой же по объему материал.
Гретхен снова подошла к кушетке, подняла письмо Рудольфа. Венеция, вспомнила она, Венеция. С женой, которая, по счастливой случайности, оказалась богачкой. Снова Рудольфу везет.
"До меня доходят тревожные слухи из Уитби,- читала она дальше.- Старик Калдервуд относится весьма недоброжелательно к моей версии Великого Турне, и даже Джонни, с его пуританской душой, с гладким, как скорлупа яйца, лицом развратника деликатно мне намекает, что мои каникулы слишком затянулись. По правде говоря, я не считаю свое путешествие каникулами, но, должен признаться, я еще никогда в жизни не проводил так прекрасно время, что бы они ни говорили, но здесь я продолжаю свое образование, образование, которое, когда я закончил колледж, не смог продолжить, потому что не мог заплатить за него из-за своей бедности, и вынужден был работать в магазине.
Мне очень многое нужно решить, когда я вернусь домой, и я не спеша над этим раздумываю, когда смотрю на картину Тициана во Дворце дожей или пью кофе эспрессо за столиком на площади Сан-Марко. Мне не хочется казаться выспренным, но прежде всего после возвращения мне нужно решить, что делать со своей жизнью. Мне тридцать пять, у меня есть деньги, свой капитал и годовой доход, так что я могу жить припеваючи до конца моих дней. Даже если не позволять себе слишком многого, не тратиться безрассудно на экстравагантности, даже если бы Джин была девушкой бедной, а это далеко не так, все равно ничего бы не изменилось. Если ты - богатый человек в Америке, то чтобы снова впасть в нищету, нужен либо какой-то особый гений, либо всепоглощающая алчность. Мне отвратительна мысль о том, что придется провести всю оставшуюся жизнь что-то покупая, продавая, использовать каждый отпущенный тебе Богом день, чтобы увеличивать свое состояние, которое и без того солидно. Мой инстинкт стяжательства отмирает в силу самого такого стяжательства. Меня не прельщает перспектива возможности открывать все новые и новые торговые центры по всей стране, становиться владельцем контрольного пакета акций еще большего числа компаний. Создание торговой империи - перспектива, завораживающая таких людей, как Джонни Хит или Брэдфорд Найт, не вызывает у меня ни малейшего соблазна, а управлять ею - самое скучное и нудное занятие на свете. Мне нравится путешествовать, и я пришел бы в отчаяние, если бы мне сказали, что я не смогу сюда снова приехать. Но мне не хочется быть похожим на персонажей Генри Джеймса1, которые, по словам Э. М. Форстера2, высаживаются в Европе только ради того, чтобы посмотреть на произведения искусства и поглазеть друг на дружку, больше ничего. Как видишь, я использую свой вновь обретенный досуг для того, чтобы кое-что почитать.
Само собой, я мог бы заделаться филантропом и давать деньги в качестве пособия беднякам или художникам, артистам, ученым и преподавателям, хотя я и сейчас даю не скупясь деньги в различные фонды. По многим причинам я не смогу быть беспристрастным арбитром в таких делах. Нет, это, конечно, не призвание, побуждающее тебя работать не покладая рук все время,- по крайней мере не для меня.
Тебе, должно быть, смешно, как и мне,- где это видано, чтобы кто-то из членов семьи Джордахов так беспокоился из-за того, что у него есть деньги, но, увы, качели американской жизни, ее резкие повороты настолько непредсказуемы, настолько странны, и моя жизнь - пример тому.
Еще одно осложнение. Я люблю свой дом в Уитби, люблю и этот городок. По сути дела, мне не хочется жить ни в каком другом месте. Джин тоже как-то призналась, что ей тоже там нравится и что если у нас будут дети, то она хотела бы воспитывать их в Уитби, а не в громадном Нью-Йорке. Ну, я уж позабочусь, чтобы у нее были дети, или, по крайней мере, один ребенок,- пусть воспитывает на здоровье. Мы можем сохранить небольшую квартирку в Нью-Йорке на тот случай, когда нам захочется возбуждающих душу светских удовольствий или когда ей нужно будет там поработать. Но в Уитби не найти ни одного человека, который бил бы здесь баклуши. Соседи меня тотчас же окрестят чудаком; и такое их отношение ко мне наверняка лишит для меня этот городок прежней привлекательности. Я не желаю становиться еще одним Тедди Бойланом.
Все может закончиться тем, что, когда я вернусь в Америку, куплю газету "Таймс" и просмотрю все объявления о рабочих вакансиях.
Только что вошла Джин, насквозь промокшая, но ужасно счастливая и чуточку пьяная. Дождь загнал ее в кафе, и каких-то два венецианских джентльмена угостили ее вином. Она шлет тебе свои приветы...
Боже, какое длинное письмо в типично эгоистическом духе я написал! Теперь ожидаю такого же длинного, выдержанного в таком же эгоистическом духе от тебя. Присылай его в Париж почтой "Американ экспресс". Не знаю, правда, когда мы будем в Париже, но думаю, через пару недель, и твое письмо не пропадет. С любовью к тебе и Билли. Твой Рудольф.
P. S. Ты что-нибудь слышала о Томе? Я не слышал ни слова о нем со дня похорон мамы".

Гретхен положила на кушетку тонкие пергаментные листочки - специально для писем авиапочтой, плотно исписанные аккуратным почерком ее брата. Допив стаканчик виски, она решила больше себе не наливать. Пошла к окну, выглянула на улицу. Ливень все продолжался. Казалось, весь город внизу залит водой, исчез под ее толстым слоем.
Гретхен раздумывала над письмом брата. Теперь, благодаря почте, они с ним стали куда ближе, куда более дружелюбно настроенными друг к другу, чем при встречах. В своих письмах Рудольф не скрывал своих сомнений, колебаний, не столь твердую уверенность в себе, не проявлял присущей ему гордыни, и все эти черты в нем подкупали, даже если порой он и пытался их утаить. Когда они встречались, были вместе, ее так и подмывало уязвить его, ранить его душу. Письма брата демонстрировали широту его натуры, готовность прощать, и это качество становилось еще более привлекательным оттого, что проявлялось молча, исподволь. Он никогда не показывал, что ему известно о каких-то вещах, которые нуждались в прощении. Билли рассказал ей о своих наскоках на Рудольфа там, в школе, а Рудольф даже не упомянул, хотя бы мимоходом, об этом эпизоде. Он всегда, когда встречался с ее сыном, очень тепло к нему относился, был с ним заботлив и предупредителен. А письма всегда подписывал: "С любовью к тебе и Билли".
Я тоже должна научиться душевной щедрости, подумала она, глядя на дождь.
Она не знала, что предпринять в отношении Тома. Он ей писал не часто, но постоянно держал в курсе событий, рассказывал, чем занимается. Но так же, как и в случае с матерью, он вырвал у нее обещание ничего не сообщать о его местопребывании Рудольфу. Сейчас, в этот самый день, он тоже был в Италии. На другом краю полуострова, правда, далеко на юге, но все равно - в Италии. Несколько дней назад она получила от него письмо из местечка под названием Порто-Санто-Стефано, на побережье Тирренского моря, неподалеку от Рима. Том со своим другом Дуайером наконец-то купили яхту, которую долго искали, по приемлемой для них цене. Они ремонтировали ее на верфях всю осень и всю зиму, намереваясь подготовить ее целиком к первому плаванию к первому июня.
"Мы все делаем своими руками,- писал ей Том своим крупным мальчишеским почерком на линованной бумаге.- Разобрали дизель, потом снова собрали, деталь за деталью, и теперь двигатель как новый, работает как часы. Поменяли электропроводку, законопатили и ошкурили весь корпус, отрегулировали гребные винты, починили генератор, построили новый камбуз, покрасили заново все каюты, купили подержанную мебель и ее тоже покрасили. Дуайер оказался большим докой по части интерьера, и мне ужасно нравится смотреть на то, во что он превратил салон и каюты,- любо-дорого. Мы работаем по четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю, но наш труд не пропал даром. Мы с ним живем на борту, хотя яхта стоит на колодках на берегу, чтобы зря не расходовать на жилье денег. Ни Дуайер, ни я сам ни хрена не умеем готовить, но все же не умираем с голоду. Как только начнем ходить в рейсы, наймем кока, возьмем его в свою команду. Думаю, команды из трех человек вполне хватит, чтобы со всем справиться. Если Билли захочет на лето приехать к нам сюда, то у нас есть для него место на борту, и его ожидает много работы. Когда я его видел, то подумал, что работа на воздухе летом может лишь пойти ему на пользу, укрепить здоровье.
Мы собираемся спустить яхту на воду дней через десять. Пока не решили, как ее назовем. Когда мы ее купили, она называлась "Пенелопа-II", но это слишком заумное название для бывшего боксера. Ну если я завел об этом разговор, хочу сказать, что никто здесь не дерется. Они, правда, отчаянно спорят, порой очень громко, но никто никого при этом не трогает и пальцем. Как приятно здесь войти в бар, заранее зная, что тебе не придется прокладывать себе путь назад, к выходу, кулаками. Говорят, что все обстоит по-другому к югу от Неаполя, но я не знаю, ничего не могу сказать.
Хозяин верфи - отличный парень, судя по моим разговорам с другими, убедился, что не берет с нас лишних денег, и помогает во всем. Даже организовал для нас два чартерных рейса. Один - в июне, второй - в июле. Говорит, что будут и другие клиенты. У меня бывали драки с итальянцами в Соединенных Штатах, но здешние итальянцы - совершенно другие. Очень приятные люди. Я выучил несколько итальянских слов, только, конечно, не смогу пока произнести по-итальянски речь.
Когда мы спустим яхту на воду, то ее капитаном станет Дуайер, хотя я купил ее на свои деньги. У него есть все необходимые документы третьего помощника, и он знает, как управляться яхтой. Но он меня учит всему, что знает сам. В тот день, когда я выйду в открытое море и ни в кого не врежусь на траверсе, я назначу себя капитаном. После того как начнем зарабатывать, все доходы будем делить поровну, потому что он - отличный парень, и я не могу обходиться без него.
Еще раз напоминаю тебе о твоем обещании ничего не сообщать обо мне Руди. Если только он узнает, что я совершил такой безумный поступок, купил худую старую яхту в Италии на деньги, которые он заработал для меня, он совершит харакири. У него совершенно другое представление о деньгах - это те бумажки, которые хранятся в банке. Ну, каждый волен поступать, как нравится. Как только я поставлю свой бизнес на солидную основу, как только начну получать прибыль, сразу же напишу ему и приглашу его в круиз вместе с женой. Бесплатно. Тогда он убедится сам - такой ли уж тупой у него брат.
Ты мне пишешь нечасто, и из твоих писем у меня складывается впечатление, что не все у тебя гладко. Может, тебе стоит сменить работу, заняться чем-то другим? Если бы только мой друг Дуайер не слишком смахивал на педика, на что мне, конечно, абсолютно наплевать, я попросил бы тебя выйти за него замуж, и у нас в таком случае на борту появился бы свой кок. Шутка.
Если у тебя есть богатые друзья, которым хотелось бы совершить круиз по Средиземному морю нынешним летом, порекомендуй им меня. Это уже не шутка.
Может, вам с Руди покажется, что я рехнулся, как это так, твой брат и вдруг капитан на яхте, но думаю, что у меня это в крови. Ты же знаешь, что наш отец ходил под парусом по Гудзону. Но вот однажды оказался перебор. Не такая уж и шутка.
Наша яхта покрашена в белый цвет с голубой полосой. Она выглядит как новенькая. Не жалко отвалить за нее и миллион долларов. Хозяин верфи говорит, что может хоть сейчас продать ее и получить десять тысяч долларов чистой прибыли. Но мы ее продавать не будем.
Если случайно окажешься в Нью-Йорке, прошу тебя, сделай одолжение. Разузнай, где моя жена, что она сейчас делает и что с моим сыном. Я не скучаю по американскому флагу, по ярким огням городов, но я страшно скучаю по своему пацану.
Пишу тебе такое длинное письмо только потому, что у нас идет такой дождь, словно он озверел. И в результате мы не можем покрыть во второй раз краской рубку (голубой). Плюнь в глаза тому, кто станет уверять тебя, что на Средиземноморье никогда не идут дожди. Сегодня на камбузе суетится Дуайер. Он зовет меня есть. Ты себе и представить не можешь, какая здесь стоит вонь от его стряпни. С любовью, целую тебя, твой Том".
Ну вот, повсюду дождь - в Порто-Санто-Стефано, в Венеции, в Калифорнии. Джордахам никогда не везло с погодой. Но двоим из них, по крайней мере, везет с другим, пусть даже только на один сезон.
- Пять часов дня - самое паршивое время суток,- вслух произнесла Гретхен. Чтобы избавиться от жалости к самой себе, она задернула шторы и налила себе еще в стакан виски.
Ливень не прекратился и в семь. Гретхен села в машину и поехала на Уилширский бульвар за Кози Крумаха. Она медленно, со всей осторожностью спустилась с холма, а потоки воды глубиной шесть дюймов неслись, обгоняя ее, булькали, натыкаясь на шины. Беверли-Хиллз - город тысячи рек.
Кози готовился получить степень кандидата по социологии, и они посещали два общих курса, поэтому иногда занимались вместе, особенно перед экзаменами.
До этого он учился в Оксфорде, был старше других студентов и, кажется, более интеллигентным, решила Гретхен. Он приехал из Ганы, и правительство выплачивало ему стипендию. Она знала, что на такую стипендию сильно не пошикуешь, и поэтому, когда приглашала к себе позаниматься, всегда угощала его обедом.
Гретхен была уверена, что он постоянно недоедает, но он никогда не заводил об этом разговор. Она никогда не осмеливалась посещать с ним рестораны, расположенные слишком далеко от студенческого городка,- никогда ведь не знаешь, как отреагируют официантки, если вдруг белая женщина покажется в их заведении с чернокожим, несмотря на то что он всегда безукоризненно одет и говорит по-английски с оксфордским произношением. В аудитории никаких недоразумений не возникало, и два-три профессора, судя по всему, не считали зазорным прислушиваться к его мнению. С Гретхен он всегда был подчеркнуто вежлив, но держался несколько отчужденно, в общем, вел себя как преподаватель со студенткой. Он никогда не видел ни одной картины Колина. У него нет времени ходить в кино, признался он ей однажды. Она никогда не видела его в компании девушек, и у него, судя по всему, не было друзей, кроме нее, если считать ее его другом.
Он обычно садился к ней в машину на углу Родео и Уилширского бульвара в Беверли-Хиллз. У него не было машины, он обычно подъезжал к Уилширскому бульвару на автобусе от Вествуда, где жил неподалеку от студенческого городка. Она ехала по бульвару, напряженно вглядываясь в забрызганное мокрое ветровое стекло: дождь был такой сильный, что дворники не справлялись с потоками воды. Кози стоял, как и обычно, на углу. Он был без плаща и даже не поднял воротник пиджака, чтобы защититься от воды. Вскинув голову, он вглядывался сквозь мокрые линзы очков в размытые очертания потока уличного движения с таким видом, будто любовался парадом.
Подъехав к нему, она остановилась, открыла дверцу, и он размеренно, как бы с ленцой, влез в машину. Дождевая вода капала с его одежды, тут же образовав лужицу на полу вокруг его ботинок.
- Кози! Ты ведь мог и утонуть,- упрекнула она его.- Почему ты не ждал меня в подъезде, по крайней мере?
- В моем племени, моя дорогая,- ответил он с достоинством,- мужчины не убегают, когда с неба проливается немного воды.
Она рассердилась.
- В моем племени, в моем племени,- передразнила она его,- в моем племени белых слабаков у мужчин довольно здравого смысла, чтобы укрыться от дождя. Ты... ты...- она напрягала мозг в поисках нужного обидного слова,- ты - израильтянин,- вдруг выпалила она.
В салоне воцарилась напряженная тишина. Кози вдруг громко захохотал. Гретхен тоже не удержалась от смеха.
- А пока сидишь здесь,- сказала она,- вытер бы свои очки, если это не нарушит обычаев твоего племени.
Он послушно вытер очки. Когда они приехали к ней, она заставила его снять рубашку и пиджак и предложила надеть один из свитеров Колина. Кози был невысокого роста, примерно таким же, как ее умерший муж, и свитер пришелся ему как раз впору. Она не знала, что ей делать с одеждой Колина, и его вещи по-прежнему лежали в ящиках шкафа, верхняя одежда висела в кладовке, там, где он ее и оставил. Иногда она, вспоминая об этом, говорила себе, что надо отдать вещи Красному Кресту или какой-то другой организации, да все руки не доходили.
Они ели на кухне: жареный цыпленок с горошком, салат, сыр, мороженое и кофе. Гретхен открыла бутылку вина. Однажды Кози сказал ей, что, когда учился в Оксфорде, привык пить вино за едой.
Он постоянно отказывался от еды, уверял, что он совсем не голоден, что она напрасно беспокоится, но она видела, как, несмотря на все его протесты, он съедал все до последнего кусочка, все, что она ставила перед ним, хотя она, конечно, не бог весть какая повариха, и приготовленная ею пища была лишь съедобной, не более того. Отличались и их привычки пользоваться столовыми принадлежностями. Он всегда держал вилку в левой руке. Этому он научился в Оксфорде. Он учился в этом университете тоже по предоставленной ему стипендии. В Аккре у его отца была небольшая лавка хлопчатобумажных товаров, и, если бы не университетская стипендия, он никогда не наскреб бы денег, чтобы дать образование своему способному сыну. Он не был на родине уже шесть лет. Он хотел вернуться туда сразу же после защиты диссертации и получить работу в одном из правительственных учреждений столицы.
Он спросил, где Билли. Обычно они ели втроем. Она объяснила, что сын ушел на уик-энд в горы. Кози с сожалением заметил:
- Очень плохо. Мне нравится этот маленький джентльмен.
На самом деле Билли был совсем не маленький, выше Кози ростом, но Гретхен уже привыкла к его манере выражаться, к его бесконечным "моя дорогая", "маленький джентльмен".
Дождь все еще громко барабанил по каменным плитам дворика за окном. Обед растянулся, и Гретхен откупорила вторую бутылку вина.
- По правде говоря,- призналась ему Гретхен,- у меня что-то сегодня вечером нет настроения работать.
- Нет уж! - упрекнул он ее.- Я совершил это опасное путешествие не для того, чтобы набить себе желудок, а потом уехать домой.
Они продолжали пить вино, потом стали мыть посуду. Гретхен мыла, Кози вытирал. Посудомоечная машина стоит без движения вот уже полгода, но она особенно и не нужна. В ее доме никогда за столом не бывает больше трех человек, а столько посуды можно вполне помыть и вручную, чтобы не связываться с машиной,- себе дороже.
Гретхен принесла в гостиную кофейник, поставила две чашки. Они приступили к рабочим заданиям на неделю. У него был поразительно гибкий, схватывающий всегда все на лету ум, но теперь, после усидчивых тренировок, он стал еще живее, и его раздражала ее медлительность.
- Моя дорогая,- отчитывал ее он.- Ты не хочешь как следует сосредоточиться. Нельзя же быть такой дилетанткой.
Гретхен резким движением захлопнула книгу. Вот уже в третий или четвертый раз после того, как они сели за письменный стол, он ее упрекает в чем-нибудь. Как какую-то гувернантку, подумала она. Крупная, черная кормилица-гувернантка. Сейчас они с ним занимались статистикой, а статистика - это такая наука, которая всегда надоедала ей до отупения.
- Не все же могут быть такими чертовски умными, как ты,- обиделась она.- Я никогда не была самой способной, самой лучшей студенткой в Аккре, я не выиграла по конкурсу стипендию для...
- Моя дорогая Гретхен,- спокойно сказал он, однако чувствовалось, что ее слова его задели.- Я никогда не считал, что я способнее, лучше, умнее других студентов.
- Не считал, не считал,- передразнила его Гретхен, думая про себя, что она ведет себя дурно, в ее голосе появились истерические нотки.- Достаточно сидеть с видом собственного превосходства. Или стоять, подражая какому-то идиотскому вождю племени, под дождем и глядеть свысока на этих несчастных, трусливых белых, проезжающих украдкой мимо в своих декадентских "кадиллаках".
Кози встал, сделал шаг назад. Снял очки, сунул их в карман.
- Прошу мня простить,- сказал он.- Судя по всему, в наших отношениях психологическая несовместимость.
- В наших отношениях... психологическая несовместимость...- передразнила она его снова.- Где это ты научился так выражаться, а?
- До свидания, Гретхен,- сказал он. Кози стоял, плотно сжав губы, вытянувшись перед ней.- Позволь мне переодеться. Где мои рубашка, пиджак? Я больше здесь не останусь ни минуты.
Он пошел в ванную комнату. Гретхен слышала, как он там ходит. Она допила кофе из своей чашки. Кофе уже остыл, а не растворившийся и скопившийся на дне сахар делал его неприятно приторным. Она, обхватив голову ладонями, положила локти на стол между разбросанными в беспорядке учебниками и книгами. Ей вдруг стало стыдно за свое поведение. Я веду себя так безобразно из-за письма Рудольфа, убеждала она себя. Нет, а может, из-за свитера Колина? Но в любом случае Кози тут ни при чем. Бедный молодой человек с изысканным оксфордским акцентом!
Кози вернулся в мятых, еще мокрых рубашке и пиджаке. Она стояла у стола, ожидая его. Без очков он красив. У него красивая голова с короткой стрижкой, широкий лоб, тяжелые веки, четко очерченный нос, полные чувственные губы, маленькие, прилегающие к голове уши. Похож на вырубленную из черного камня статую без единого изъяна, хотя внешний вид все же жалкий, побитый.
- Я покидаю тебя, моя дорогая, сию минуту,- сказал Кози.
- Я довезу тебя,- тихо предложила Гретхен.
- Нет, я доберусь пешком, благодарю тебя.
- Но ведь ливень не прекратился.
- Мы, израильтяне,- мрачно сказал он,- никогда не обращаем внимания на дождь.
Гретхен попыталась засмеяться, но почувствовала, что не последует ответной реакции на юмор.
Кози, повернувшись, пошел к двери. Она схватила его за рукав:
- Кози, прошу тебя, не уходи вот так!
Он остановился, повернулся к ней.
- Прошу тебя,- повторила Гретхен. И, взяв его руками за талию, поцеловала в щеку.
Подняв руки, он обхватил своими ладонями ее голову и нежно, мягко поцеловал. Потом еще раз, но уже не так нежно. Его руки скользнули вниз по ее телу. "Почему бы и нет? - мелькнула у нее шальная мысль.- Почему бы и нет?" И она сильнее прижалась к нему.
Он отстранился и, легко подталкивая ее, попытался направиться в спальню, но она резко опустилась на кушетку. Только не в той кровати, в которой они с Колином любили друг друга.
Он стоял над ней.
- Раздевайся! - коротко бросила она.- Выключи свет!
Кози подошел к стене, щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту. Она раздевалась, слыша, как он стаскивает с себя одежду. Она вся дрожала, когда он приблизился к ней. Как ей хотелось в эту минуту крикнуть: "Нет, нет, я совершила ошибку, прошу тебя, иди домой!" - но ей было стыдно, и она не смогла произнести этих слов.
Она была не готова к половому акту, там, внизу, у нее было сухо. Он сразу, без промедления, вошел в нее, причинив ей острую боль. Она застонала, но не от удовольствия. Ей казалось, что его член разрывает внутренности на части. Кози все делал зло, грубо, с мощным напором, а она неподвижно лежала под ним, пытаясь преодолеть боль, стараясь не вскрикивать от боли.
Кози быстро, молча кончил, встал, и она слышала, как он на ощупь бредет к выключателю. Соскочив с кушетки, Гретхен бегом кинулась в ванную комнату. Захлопнула дверь и заперлась там. Быстро несколько раз плеснула себе холодной водой на лицо, посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Вытерла размазанные следы помады вокруг рта. Ей хотелось сейчас принять горячий душ, но ведь он услышит шум падающей воды. Набросив на себя халатик, она ждала в ванной комнате, надеясь, что он уйдет, и тогда она выйдет. Она ждала долго. Но когда наконец вышла, он с безразличным видом, одетый, стоял посередине комнаты. Она попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось.
- Больше никогда не пытайся делать это с кем бы то ни было, моя дорогая,- ровным тоном сказал он.- И, само собой разумеется, со мной. Я не желаю, чтобы меня терпели. Я не желаю, чтобы со мной обращались снисходительно. Я не хочу быть частью чьей-то программы расовой интеграции.
Гретхен стояла, низко опустив голову, молча, словно лишилась дара речи.
- Когда ты получишь свою ученую степень,- продолжал он все тем же ровным, злобным, неблагожелательным тоном,- тогда и разыгрывай себе роль добренькой леди перед бедными ублюдками в благотворительных клиниках, роль красивой, богатой белой леди, провоцирующей этих маленьких ниггеров, этих маленьких черномазеньких, демонстрирующей им, в какой щедрой, в какой чудесной стране они живут и какими любвеобильными, какими по-христиански образованными могут быть красивые белые леди, особенно если у них нет мужей. Но меня здесь уже не будет. Я вернусь в Африку и стану молить Бога, чтобы все эти маленькие благодарные ниггеры, все эти маленькие благодарные мексиканцы наконец сообразили бы что к чему и перерезали глотки всем этим благородным образованным белым леди.- С этими словами он вышел. До нее донесся слабый шум закрываемой входной двери.
Гретхен убрала письменный стол, за которым они работали. Сложила стопкой книги на краю стола, отнесла чашки с блюдцами на кухню, положила их в раковину. Нет, она уже стара для учебников, подумала Гретхен. С трудом передвигаясь от боли в низу живота, подошла к двери и заперла ее на ключ.
Ну, Арнольд Симмс в своем халате темно-бордового цвета, подумала она, выключая свет, можешь успокоиться. Я сполна рассчиталась с тобой за все.
Утром она не пошла на две лекции. Позвонила на студию Сэму Кори, спросила, не мог бы он приехать к ней. Есть разговор.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1964 год
Джин не слушала мужа. Несмотря на свою беременность, каждое утро спускалась из своей комнаты вниз, чтобы вместе с ним позавтракать. "К концу дня,- объясняла она,- я должна испытывать такую же усталость, как и ты. Я не желаю быть похожей на тех американских женщин, которые целый день лежат в постели, а потом, когда их мужья приходят домой с работы, развивают безумную деятельность, суетятся весь вечер, потому что им некуда девать скопившуюся за день энергию. Такое вот отсутствие энергетической гармонии стало причиной большинства разводов, а не супружеская неверность".
Срок был большой, и даже под ее очень просторной, свободно ниспадающей до пола ночной рубашкой и халатом ясно вырисовывался большой уродливый живот. Рудольф, глядя на Джин, постоянно испытывал острое чувство собственной вины. Как она раньше легко ходила, не ходила, а порхала. Теперь, переходя из одной комнаты в другую, ей приходилось ступать очень осторожно, словно она боялась потерять равновесие, неся перед собой огромный живот. Природа, по-видимому, снабдила женщин необходимой дозой сомнамбулизма, думал он, если они хотят благополучно произвести на свет потомство.
Они сидели вдвоем в столовой. Через стекла окон пробивались лучи бледного апрельского солнца. Марта принесла им свежезаваренный кофе. Она заметно изменилась после смерти его матери. Хотя теперь ела не больше, чем прежде, она сильно располнела и стала похожа на статную матрону, которая довольна всем в этой жизни. Резко очерченные морщины на лице исчезли, а вечно поджатые недовольные губы теперь можно было принять за подобие странной улыбки. У смерти есть свои преимущества, отметил про себя Рудольф, наблюдая, как она ловко, почти бесшумно поставила кофейник перед Джин. Прежде, в те минувшие уже дни, она непременно грохнула бы кофейником о стол, как это она обычно делала, словно выражала недовольство своей судьбой.
Беременность округлила лицо Джин, и теперь она больше уже не походила на школьницу, решительным образом настроенную стать первой в своем классе и получать самые высокие оценки. Умиротворенное, женственное, ее лицо мягко светилось в солнечных лучах.
- Сегодня ты похожа на святую,- сказал Рудольф.
- Тут у кого угодно будет облик святого,- ответила она,- если два месяца не занимаешься сексом.
- Надеюсь, наш малыш оправдает все принесенные тобой жертвы.
- Пусть только попробует не быть на высоте!
- Ну, как ты чувствуешь себя сегодня?
- О'кей. Он там, по-моему, марширует в тяжелых солдатских ботинках, ну а в остальном все терпимо.
- Ну а что, если будет девочка?
- Я ей посоветую не заводить двух любовников сразу,- ответила Джин.
Они рассмеялись.
- Что ты собираешься делать сегодня?
- На собеседование придет няня, потом должны привезти мебель для детской, мы с Мартой будем ее расставлять. Потом нужно принять витамины, потом нужно взвеситься. Дел много. Ну а ты?
- Нужно поехать в университет,- сказал Рудольф.- Там сегодня заседание совета попечителей. Потом загляну в офис...
- Ты снова позволишь этому старому чудовищу Калдервуду ворчать?
С тех пор как Рудольф сообщил о своем решении выйти из бизнеса в июне, Калдервуд все время ворчал, не давая ему прохода: "Ну кто, скажи на милость, уходит в отставку в возрасте тридцати шести лет?"
- Я,- каждый раз говорил ему Рудольф, но Калдервуд отказывался принимать его слова на веру. В глубине души он подозревал, что Рудольф темнит, чтобы установить полный контроль над всем бизнесом, и Калдервуд неоднократно намекал ему, что если Рудольф передумает и останется в бизнесе, то будет более полный контроль. Он даже предложил перенести главный офис в Нью-Йорк, но Рудольф сказал, что он не собирается жить в этом городе. Джин разделяла привязанность Рудольфа к старому фермерскому дому в Уитби и обсуждала с архитектором планы его расширения.
- Не беспокойся из-за Калдервуда,- сказал Рудольф, поднимаясь из-за стола.- Я приеду на ланч домой.
- Вот это мне нравится,- обрадовалась Джин.- Муж приезжает домой на ланч. После ланча позволю тебе заняться со мной любовью.
- И не думай,- оборвал он ее. Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, видя перед собой ее дорогое, улыбающееся лицо.
Было еще рано, и Рудольф ехал медленно, с удовольствием разглядывая город. Маленькие детишки в ярких, цветастых ветровках ездили на трехколесных велосипедах по тротуару или играли на лужайках, на которых уже пробивалась весенняя зелень. Молодая женщина в брюках толкала впереди себя детскую коляску, радуясь яркому солнцу. Дряхлый пес дремал на теплых ступенях большой, окрашенной в белый цвет пекарни, где выпекали коврижки с имбирным орехом и пряники. Почтальон Хоукинс приветливо помахал ему рукой, Рудольф помахал ему в ответ. Полицейский Слэттери, стоя возле своего патрульного автомобиля, разговаривал с садовником. Он улыбнулся Рудольфу. Два профессора с кафедры биологии, шедшие в университет на работу, погруженные в ученую беседу, вскинули головы, здороваясь с ним коротким кивком: "хелло!" В этой части города с его большими деревьями, большими просторными деревянными домами и тихими улицами царила особая безмятежная атмосфера еще не ушедшего далеко девятнадцатого века, когда не было войн, никаких бумов, никаких депрессий. Рудольф не переставал теперь удивляться: как это он еще совсем недавно рвался вон из этого городка, где его все знали, где на каждом углу с ним все здоровались, рвался в незнакомый, с какой-то серой, каменной враждебностью Нью-Йорк, с подстерегающими на каждом шагу неожиданностями.
По пути к административному корпусу он, проезжая мимо легкоатлетического стадиона, увидел Квентина Макговерна, в сером спортивном костюме, бегущего легкой трусцой по гаревой дорожке. Рудольф остановился, вышел из машины. Квентин к нему подбежал - высокий, серьезный молодой человек с выступившими капельками пота на гладкой черной коже. Они пожали друг другу руки.
- Первая лекция у меня в одиннадцать,- сказал Квентин,- а сегодня такой хороший денек, самый раз побегать, после того как всю зиму тренировался в спортивном зале.
Они уже не бегали вместе по утрам. После женитьбы Рудольф под влиянием Джин стал заниматься теннисом. В любом случае это уже подвиг, достойный спартанца: каждый день просыпаться в семь утра, в любую погоду вылезать из теплой кровати от разомлевшей от сна жены и три четверти часа бегать по гаревой дорожке, стараясь не отставать от молодого спортсмена, достигшего пика своей спортивной формы. К тому же рядом с Квентином он чувствовал себя уже стариком. Он и без того в прошлом уделял таким пробежкам немало времени.
- Ну, как дела, Квентин?
- Неплохо. Пробегаю двести метров за двадцать две и восемь десятых секунды. Тренер говорит, что попробует меня на длинной дистанции - четыреста метров и еще в эстафете.
- Ну а что говорит твоя мать, по-прежнему жалуется?
Квентин улыбнулся, вспоминая их пробежки ранним утром в холодные зимние дни.
- Говорит, чтобы я сильно не задирал нос. Матери, как известно, не меняются.
- Ну а как успехи в колледже?
- Очевидно, произошла какая-то ошибка. Меня включили в особый, льготный список декана факультета.
- Ну а что говорит твоя мать по этому поводу?
- Говорит, что администрация это сделала только потому, что я цветной, а им очень хочется продемонстрировать, какие они либералы.
- Если у тебя возникнут какие-то недоразумения с матерью, попроси ее позвонить мне.
- Обязательно, мистер Джордах.
- Ну, мне пора. Передай привет отцу.
- Мой отец умер, мистер Джордах,- тихо сказал Квентин.
- Извини меня,- смутился Рудольф. Он сел в машину. Боже, как все же получилось неудобно, подумал он. Отец Квентина проработал, по крайней мере, лет двадцать пять у Калдервуда. Кто-то мог сообразить и сообщить им о его смерти!
После разговора с Квентином настроение у него испортилось, и утро уже не казалось таким приятным и чистым.
Все места на стоянке возле административного корпуса были заняты, и ему пришлось припарковать машину ярдов за пятьсот от здания. Всю свободную землю превращают в автостоянки, подумал он с раздражением, запирая дверцу. В Нью-Йорке у него из машины стащили радиоприемник, и теперь он постоянно ее запирал, даже если отлучался на какие-то пять минут. У него даже возник небольшой спор с Джин по этому поводу. Джин никогда не запирала дверцы машины, более того, постоянно оставляла дверь дома открытой, когда находилась там одна. "Можно, конечно, любить ближнего своего,- увещевал он ее,- но глупо не обращать внимания на внутреннюю потребность человека в краже".
Он дернул дверцу, проверяя замок, и услышал, как его кто-то окликнул, назвав по имени.
- Привет, Джордах! - Это был Леон Гаррисон, один из членов совета попечителей, он, как и Рудольф, шел на заседание. Высокий, статный мужчина лет шестидесяти, с седыми, как у важного сенатора, волосами и с вводящими в заблуждение искренними, сердечными манерами. Издатель местной газеты, унаследованной им от отца вместе со значительной недвижимостью как в самом Уитби, так и в его окрестностях. Его газета не процветает, это Рудольф знал. Но у него не было к нему сочувствия. В редакции Гаррисона работали немногочисленные, вечно пьяные, опустившиеся сотрудники, которых повыгоняли из других газет. Всем им, конечно, сильно недоплачивали. Рудольф дал себе твердый зарок никогда не верить ни одной строчке, напечатанной в этой газете, даже сообщениям о погоде.
- Ну, как дела, дружище? - спросил Гаррисон, обнимая его рукой за плечи. Они вместе пошли к административному корпусу.- У тебя все готово, чтобы сжечь всех нас, старомодных консерваторов, сегодня утром на костре? - Он громко засмеялся, демонстрируя, что мирно настроен. Рудольфу не раз приходилось иметь дело с Гаррисоном по поводу рекламы товаров Калдервуда в газете, и далеко не все встречи с ним были ему приятны. Гаррисон когда-то называл его "парень", потом "Руди", потом Джордах, а вот теперь "дружище", отметил про себя Рудольф.
- Ну, все те же рутинные предложения,- ответил Рудольф.- Как, например, сжечь здание, где размещается научный факультет, чтобы навсегда избавиться от профессора Фредерикса.
Профессор Фредерикс был деканом факультета, и Рудольф был уверен, хоть убей, что организованные им научные курсы были более низкого уровня, чем в любом другом университете, подобном Уитби, к северу от географической линии Мэйсона - Диксона1. Фредерикс с Гаррисоном - закадычные друзья, и Фредерикс часто писал научные статьи и публиковал их в газете Гаррисона, читая которые Рудольф сгорал от стыда за университет.
По меньшей мере, трижды в год Фредерикс писал статью о появлении нового лекарственного препарата для лечения рака, и она неизменно публиковалась в газете "Сентинел".
- Вам, бизнесменам,- со знанием дела говорил Гаррисон,- никогда не оценить по достоинству роль чистой науки. Вам подавай прибыль на вложенный капитал каждые полгода. Вы только и ждете, когда из каждой колбы начнут вываливаться деньги.
Гаррисон, если только это отвечало его намерениям, умел вести себя как расчетливый и практичный бизнесмен. Он владел десятками акров лучшей земли в предместье и получал свой процент на вложенный капитал в банке. В иных случаях он вновь становился издателем, перепачканным типографской краской, просветителем-литератором, открыто возмущался отменой сдачи латинского языка на выпускных экзаменах и метал громы и молнии в адрес новой программы по английской литературе за то, что в нее не включено столько произведений Чарлза Диккенса, сколько он, по его мнению, заслуживал.
Он галантно приподнял шляпу перед проходившей мимо женщиной, преподавателем с кафедры психологии. У этого Гаррисона - старомодные манеры, зато ненависть к людям - самая современная.
- Я слышал, в "Д. К. Энтерпрайсиз" происходит кое-что весьма любопытное,- сказал Гаррисон.
- В "Д. К. Энтерпрайсиз" постоянно происходит что-то интересное,- насмешливо подтвердил Рудольф.
- Я бы сказал, более интересное, чем обычно,- уточнил Гаррисон.- Пронесся слушок, что вы собираетесь уходить.
- Я никогда никуда не ухожу,- ответил Рудольф и тут же пожалел об этом. Гаррисон всегда пробуждал в его натуре все самое плохое.
- Ну а если такое все же произойдет и вы уйдете,- не отставал от него Гаррисон,- то кто будет на вашем месте? Найт?
- Вопрос об этом пока не возникал,- сказал Рудольф. На самом деле такой вопрос возникал во время встречи его с Калдервудом, но окончательное решение не было принято. Ему ужасно не хотелось лгать, но если не лгать такому человеку, как Гаррисон, то нужно быть или святым, или круглым дураком.
- Корпорация "Д. К. Энтерпрайсиз" очень много значит для нашего города,- сказал Гаррисон,- благодаря, прежде всего, предпринимаемым вами усилиям. Я - человек, не склонный к лести, но мои читатели имеют право знать, что происходит за кулисами крупнейшей корпорации города.
Банальные, вроде безобидные слова, но в них чувствовалась скрытая угроза, и это, конечно, понимали и Гаррисон и Рудольф.
- Если что-нибудь на самом деле произойдет, то читатели вашей газеты узнают об этом в первую очередь, смею вас заверить.
Поднимаясь вместе с Гаррисоном по лестнице административного корпуса, Рудольф с большим сожалением почувствовал, что так приятно начавшееся утро стремительно менялось к худшему.
Недавно прибывший из Гарварда новый президент университета, моложавый, подвижный мужчина, Дорлэкер терпеть не мог выслушивать всякий вздор от членов попечительского совета. Их с Рудольфом связывали дружеские отношения, и Дорлэкер с женой часто приходили к нему домой. Дорлэкер откровенно говорил с Рудольфом обо всем, главным образом о том, как избавиться от большинства членов совета попечителей. Он не переваривал Гаррисона.
Заседание проходило как обычно. Председатель комитета по финансам сообщил, что, хотя пожертвования увеличиваются, расходы растут куда быстрее, и в этой связи порекомендовал повысить плату за обучение, а также ограничить число стипендий. Его предложение было отклонено и, по общему мнению, требовало дальнейшего изучения.
Членам совета напоминали, что крыло для университетской библиотеки будет сдано осенью, но, к сожалению, пока нет достойного названия. На прошлом совещании мистер Джордах предложил назвать его "Флигель Кеннеди" или, что еще лучше, присвоить имя президента всему зданию, которое сейчас называется просто "Мемориальная библиотека", и называть ее "Библиотека имени Кеннеди".
Гаррисон тут же выразил свой протест, мотивируя свою точку зрения тем, что президент был довольно противоречивой фигурой, что фактически он представлял интересы населения только одной половины страны, а университетский городок - это не место для проведения разделения по политическим мотивам. В результате голосования было принято такое решение - назвать новый флигель "Флигель Кеннеди", а для всего здания оставить прежнее название - "Мемориальная библиотека".
Потом выступил один из членов совета, которому пришлось припарковать свою машину довольно далеко от административного корпуса. Огорченный этим фактом, он заявил, что необходимо установить строгое правило, запрещающее студентам на время обучения в университете иметь собственные автомобили.
- Такую принудиловку никак не назовешь мудрым решением,- заметил Дорлэкер.- Может, лучше построить новую автостоянку?
Гаррисон выразил свое беспокойство по поводу опубликованной в студенческой газете статьи, призывающей к проведению демонстрации с требованием запретить испытания ядерного оружия. По его мнению, на редактора следует наложить дисциплинарное взыскание за попытку втянуть в политику студентов и за неуважение к правительству Соединенных Штатов. Дорлэкер сразу же ему возразил.
- Университет - не то место, где можно подавлять свободу слова,- заявил он. В результате голосования было принято решение редактора газеты за статью не наказывать.
- Наш совет, насколько я понимаю,- проворчал Гаррисон,- избегает выполнения возложенных на него обязанностей.
Рудольф был самым молодым членом совета попечителей и всегда высказывался осторожно, спокойно и с дифференцированным подходом к любой проблеме. Но из-за его дружбы с Дорлэкером, его умения добиваться пожертвований от бывших студентов и различных благотворительных фондов (он уговорил Калдервуда внести пятьдесят тысяч долларов на строительство нового крыла для библиотеки), его хорошей осведомленности о жизни города и его тесной связи с университетом он считался самым влиятельным членом совета, и он прекрасно знал об этом. То, что прежде он рассматривал как свое хобби, как своеобразный ускоритель для разрастания его эго, со временем превратилось в определяющий интерес в его жизни. Теперь он с большим удовольствием верховодил в совете, проталкивая один проект за другим, наступая на глотки таким твердолобым консерваторам, как Гаррисон. Новое крыло библиотеки, расширение учебных программ по социологии и международным отношениям, введение постоянной должности художника, дополнительные помещения для факультета искусствоведения, пожертвование двухнедельных сборов театра в его торговом центре факультету драматических искусств - все это его идеи. Прошло уже много лет, но он не забыл насмешливого фырканья Бойлана и был решительно настроен до своего ухода из совета сделать все, что в его силах, чтобы больше никто, даже такой человек, как Бойлан, не осмеливался называть университет в Уитби сельскохозяйственной школой.
Кроме того, он испытывал еще большее удовлетворение от возможности в конце каждого года уменьшать размер уплачиваемого налога за счет вычитания денежных затрат на поездки как по Соединенным Штатам, так и за границу; во всех местах, где он бывал, непременно посещал школы и университеты, считая такие визиты частью своих непосредственных обязанностей члена совета попечителей университета. Знания, полученные от Джонни Хита, позволяли ему обходить налоговую инспекцию и все это делать почти машинально. "Забавы богача" - так называл Джонни такие игры с налоговым управлением.
- Насколько вам всем известно,- говорил в это время Дорлэкер,- на нашем заседании нам предстоит обсудить кандидатов на вакантные должности на следующий учебный год. Есть одна вакансия - декан экономического факультета. Мы все внимательно проанализировали, посоветовались с преподавателями факультета и теперь представляем на ваше одобрение кандидатуру бывшего декана объединенных факультетов истории и экономики: человека, который последние годы работал в Европе и накопил там ценный опыт,- профессора Лоуренса Дентона.
Когда он произнес имя профессора, то, как бы случайно, повернулся к Рудольфу и едва заметно ему подмигнул. Рудольф переписывался со своим старым преподавателем и знал, что Дентон очень хочет вернуться в Америку. "Нет, он не годится на роль человека без родины,- писал Дентон Рудольфу,- он и его жена по-прежнему сильно скучают по дому и никак не могут преодолеть своей тоски". Рудольф все рассказал Дорлэкеру о Дентоне, и тот проявил интерес к судьбе преподавателя. Дентон во многом укрепил свои позиции и не тратил зря времени в Европе. Он написал книгу об экономике Германии, которая получила высокие отзывы специалистов.
Воскрешение Дентона, подумал Рудольф, это только торжество справедливости, если выражаться поэтическим языком.
Рудольф не выступил в качестве свидетеля на расследовании антиамериканской деятельности своего преподавателя тогда, когда его защита наверняка могла бы ему помочь. Но если бы тогда он дал показания, его могли бы не избрать членом совета попечителей и, таким образом, навсегда лишить возможности реабилитировать Дентона. Слушая Дорлэкера, Рудольф улыбался про себя. Складывается странная, но приятная для него ситуация. Они с Дорлэкером заблаговременно провели работу с членами совета и собрали все нужные голоса в пользу кандидатуры Дентона. Теперь он, удобно устроившись на стуле, сидел молча, наблюдая, как Дорлэкер делает все необходимые ходы, чтобы вернуть Дентона в университет.
- Дентон! - громко произнес Гаррисон.- Мне знакомо это имя. Его когда-то выгнали из университета за прокоммунистическую деятельность.
- Я внимательно изучил его личное дело, мистер Гаррисон,- возразил Дорлэкер,- и в нем не обнаружил никаких обвинений против профессора Дентона и фактов официально проведенного расследования в отношении его деятельности. Насколько мне известно, профессор Дентон сам, добровольно подал в отставку, чтобы поработать в Европе.
- Нет, он был причастен к коммунистам,- упорствовал Гаррисон.- В нашем студенческом городке и так полно неистовых агитаторов, для чего импортировать новых?
- В те времена,- с мягкой убедительностью продолжал Дорлэкер,- страна находилась во власти таких экстремистов, как Маккарти, и в результате безвинно пострадало немало уважаемых людей. К счастью, эти времена минули, и теперь мы можем судить о человеке беспристрастно, только по его способностям и профессиональным качествам. Я, со своей стороны, счастлив продемонстрировать всем, что здесь, в университете Уитби, мы руководствуемся только академическими соображениями.
- Если вы возьмете этого человека,- угрожающе заявил Гаррисон,- то в нашей газете мы найдем что рассказать о нем.
- Я считаю ваше замечание недостойным, мистер Гаррисон,- спокойно ответил Дорлэкер.- Уверен, что, здраво обо всем поразмыслив, вы передумаете. Если больше ни у кого из присутствующих замечаний по кандидатуре нет, перехожу к голосованию.
- Джордах,- обратился к Рудольфу через стол Гаррисон,- надеюсь, вы в этом не замешаны.
- На самом деле я имею к этому отношение,- не стал отпираться Рудольф.- Профессор Дентон, по моему твердому убеждению, был самой интересной личностью из всех преподавателей в то время, когда я учился в университете. К тому же я прочитал его недавно вышедшую в свет книгу об экономике Германии и нашел ее просто блестящей.
- Голосуйте, голосуйте,- раздраженно бросил Гаррисон.- Для чего я прихожу на эти заседания? Ума не приложу!
Против Дентона был подан только один голос, и Рудольф решил, как только закончится заседание, послать ему в Женеву телеграмму.
В дверь постучали.
- Войдите,- сказал Дорлэкер.
Вошла секретарша.
- Простите за беспокойство, сэр,- извинилась она.- Но к телефону просят мистера Джордаха. Я объяснила, что идет заседание совета, но...
Рудольф, вскочив со своего места, вышел за секретаршей в приемную.
- Руди,- услышал он слабый голос Джин.- Приезжай домой. Поскорее. По-моему, начались схватки.- Голос Джин был счастливым и радостным.
- Еду,- сказал он.- Прошу вас,- обратился он к секретарше,- извинитесь за меня перед президентом и членами совета. Мне нужно срочно отвезти жену в больницу. Не могли бы вы, кроме того, позвонить в клинику и предупредить доктора Левина, что миссис Джордах будет в больнице через полчаса?
Выбежав из здания, Рудольф добежал до машины на стоянке. Он замешкался с замком, проклиная вора, стащившего из его автомобиля радиоприемник в Нью-Йорке. Замок не поддавался. Он бросил нетерпеливый взгляд на машину, стоявшую рядом: не лежат ли на доске ключи зажигания. Подбежал к ней. Нет, ключей не было. Вернулся назад, к своей машине. Наконец замок открылся. Он прыгнул на переднее сиденье и, нервно нажимая на педаль газа, помчался через студенческий городок по тихим улицам домой.

Рудольф просидел целый день возле Джин, не выпуская ее руку из своей, думая с тревогой о том, как она выдержит все предстоящие испытания. Доктор Левин был на удивление спокойным.
- Для первых родов все идет нормально,- успокаивал он его. Но его спокойствие заставляло Рудольфа нервничать еще больше. Весь день время от времени он заходил в палату Джин, словно наносил визит вежливости. Он предложил Рудольфу пойти пообедать в кафетерии больницы, но такое предложение привело его просто в ужас: неужели он думает, что он, Рудольф, способен оставить свою жену мучиться, а сам будет набивать себе спокойно желудок?
- Я отец,- ответил он,- а не акушер.
- Отцам, между прочим, тоже нужно есть,- засмеялся доктор Левин.- Им нужно сохранять силы.
Какой равнодушный негодяй-материалист! Если они когда-нибудь решатся завести еще одного ребенка, то он воспользуется услугами другого врача, человека, а не бездушной машины.
Джин родила перед самой полуночью. Девочка. Когда доктор Левин вышел из родильного отделения сообщить Рудольфу, что мать и младенец чувствуют себя хорошо, он уже любил доктора, не помня зла.
Он шел рядом с каталкой, на которой Джин везли в палату. Жена показалась ему такой маленькой, изможденной, а когда попыталась ему улыбнуться, то не смогла - это требовало слишком больших усилий.
- Теперь ей нужно поспать,- сказал доктор.- Можете ехать домой.
Когда Рудольф выходил из палаты, она сказала ему вслед поразительно бодрым голосом:
- Прошу тебя, Руди, завтра принеси мою "лейку". Хочется иметь реальное воспоминание о первом дне жизни дочери.
Доктор Левин проводил его в отделение для новорожденных, чтобы он увидел через стекло свою дочь. Она спала вместе с другими пятью младенцами. Доктор показал на нее пальцем:
- Вот - ваша дочь!
Все шестеро были на одно лицо. Шестеро - за один только день. Бесконечный поток новых жизней. Врачи-акушеры, должно быть, самые большие циники в мире.
Рудольф вышел из больницы. На улице похолодало. Утром было тепло, и он не захватил с собой пальто. Весь дрожа, он подошел к машине. На этот раз он забыл запереть дверцу, но радиоприемник был на месте.
Он понимал, что сейчас слишком взволнован, слишком возбужден и не заснет. Ему хотелось кому-нибудь позвонить, выпить, отпраздновать свое отцовство, но уже час ночи, и он, конечно, не имел права никого будить.
Он включил обогреватель. Подъезжая к дому, он уже согрелся. В окнах горел свет: Марта не стала его выключать, чтобы ему было видно, куда ехать. Шагая через лужайку к дому, он вдруг заметил на крыльце чью-то тень.
- Кто там? - резко спросил он.
Фигура медленно вышла на свет. Вирджиния Калдервуд, в сером пальто на меху, с шарфом, намотанным на голове.
- Боже, это ты, Вирджиния! - воскликнул он.- Что ты здесь делаешь?
Она подошла и теперь стояла рядом, очень близко от него, глядя на него в упор своими большими черными глазами на бледном, тонком, красивом лице.
- Я все время названивала в больницу, чтобы узнать, как у Джин дела. Выдавала себя за твою сестру. Я все знаю. Она родила. Этот ребенок должен был быть моим.
- Вирджиния, тебе лучше пойти домой,- сказал Рудольф, делая шаг назад, чтобы она к нему не прикоснулась.- Если твой отец узнает, что ты бродишь здесь ночью...
- Плевать я хотела, узнают, что я была здесь, или нет,- сказала Вирджиния.- Я не стыжусь...
- Может, отвезти тебя домой? - предложил он. Пусть ее семья разбирается, в своем уме она или нет. Но не он. И не в такую счастливую для него ночь.- Тебе нужно как следует выспаться и ты...
- У меня нет дома,- ответила Вирджиния.- Мой дом - твои объятия. Там мое место. Отец не знает, что я в городе. Мой дом здесь, рядом с тобой, и тут мое место.
- Нет, Вирджиния, это не твое место,- остановил ее Рудольф. Он всегда был человеком нормальным, здравомыслящим и перед лицом безумия чувствовал полную беспомощность.- Я здесь живу со своей женой.
- Она соблазнила тебя, украла у меня,- выпалила Вирджиния,- встала между нашей любовью. Боже, как я молилась сегодня, чтобы она умерла там, в больнице.
- Вирджиния, опомнись! - Прежде его никогда особо не шокировали ее слова и поступки. Они его раздражали, забавляли, вызывали жалость, но сегодня ее поведение его испугало. Впервые до него дошло, что Вирджиния может стать опасной. Как только он придет домой, немедленно позвонит в больницу, предупредит обслуживающий персонал, чтобы они не пускали Вирджинию Калдервуд ни в палату новорожденных, ни в палату жены.
- Вот что,- примирительно сказал он,- садись в машину, я отвезу тебя домой.
- Нечего обращаться со мной как с ребенком,- отмахнулась Вирджиния.- Я не ребенок. И у меня есть своя машина, стоит неподалеку, через квартал. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня куда-то отвозили.
- Вирджиния,- пытался урезонить он девушку.- Я очень устал и хочу спать. Если тебе на самом деле очень нужно со мной поговорить, позвони завтра утром.
- Я хочу заняться с тобой любовью,- сказала она, не сходя со своего места, в упор глядя на него и держа руки в карманах пальто. Со стороны - обычная, нормальная, хорошо одетая девушка.- Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня ночью. Я знаю, ты тоже этого хочешь. Я видела это по твоим глазам все эти годы.- Она перешла на едва слышный шепот.- Просто ты не осмеливался. Как и все здесь, ты боишься моего отца. Не бойся. Не пожалеешь. Ты по-прежнему считаешь меня маленькой девочкой, такой, какой увидел меня, когда впервые пришел к нам. Не беспокойся, я уже далеко не маленькая девочка. Я кое-чему научилась. Может, у меня меньше опыта, чем у твоей драгоценной жены, путавшейся со своим фотографом. Ты, я вижу, удивлен, что я знаю об этом. Я все узнала о ней и могу теперь рассказать очень и очень многое, если ты меня выслушаешь...
Рудольф больше не мог выносить этого. Открыв дверь, он с грохотом захлопнул ее за собой, закрыл на ключ - пусть Вирджиния беснуется одна на крыльце. Она забарабанила кулаками в дверь. Он проверил на первом этаже все двери и окна - надежно ли заперты. Когда вернулся снова к входной двери, стук маленьких женских кулачков прекратился. К счастью, Марта крепко спала и ничего не слышала. Позвонив в больницу, он устало поплелся к себе в спальню, в которой всегда рядом с ним в постели лежала Джин.
"Поздравляю тебя с днем рождения, дочурка! Ты родилась в тихом, респектабельном городке",- мысленно сказал он, уже засыпая.

Была суббота, но еще довольно рано, и в загородном клубе пусто, так как большинство его членов все еще пропадали на площадках для гольфа и на теннисных кортах. Рудольф сидел в баре один и пил пиво. Джин переодевалась в женской раздевалке. Ее выписали из больницы всего пять недель назад, но она уже побила его в двух сетах в теннис. Рудольф улыбался, вспоминая, какой у нее был довольный вид - вид победительницы, когда она уходила с корта.
Здание клуба - низенькое, разваливающееся прямо на глазах деревянное строение. Клуб постоянно находился на грани банкротства и поэтому с удовольствием принимал любого, кто мог заплатить довольно незначительные вступительные, а также членские взносы на лето, и в клуб вступали, как правило, на один сезон. Бар украшали выцветшие фотографии членов клуба в длинных фланелевых штанах, которые лет этак тридцать назад выигрывали здесь различные турниры, и засиженными мухами снимками Билла Тилдена и Винсента Ричардса, которые некогда сыграли на кортах клуба показательный матч.
Ожидая прихода Джин, Рудольф взял в руки свежий номер "Уитби Сентинел" и тут же пожалел об этом. На первой полосе он увидел статью о возвращении в университет профессора Дентона со всеми инсинуациями в его адрес и высказываниями неназванных лиц, выражающих опасения в связи с тем, что его назначение может оказать на впечатлительную молодежь весьма сомнительное, губительное влияние.
- Ах, Гаррисон, ах, сукин сын! - зло произнес Рудольф.
- Что-нибудь подать, мистер Джордах? - спросил бармен, читавший газету на другом конце бара.
- Пожалуйста, еще пиво, Хэнк,- сказал Рудольф, отбрасывая в сторону газету. В эту минуту он решил, что, если ему удастся, он обязательно перекупит у Гаррисона его газету. Ничего наилучшего для города не сделать! Никаких особых трудностей не должно быть. Вот уже три года подряд газета не приносит Гаррисону никакой прибыли, и если Гаррисон не узнает, кто покупатель, то продаст ее по сходной цене. Нужно поговорить в понедельник о деталях покупки с Джонни Хитом. Он медленно потягивал пиво из кружки, стараясь выбросить из головы этого негодяя Гаррисона, когда в бар вошел Брэд Найт в сопровождении трех партнеров по игре в гольф. Рудольф поморщился от яркого апельсинового цвета штанов Брэда. Все четверо подошли к стойке. Брэд дружески хлопнул Рудольфа по спине.
- Ты что, собираешься участвовать в женском турнире?
Брэд рассмеялся:
- Природа одарила самцов более ярким оперением, Руди, а по уик-эндам я - человек природы,- и обратился к бармену: - Плачу за всех, Хэнк. Сегодня я одержал крупную победу.
Каждый заказал себе выпивку, и они сели за карточный столик. Брэд и его партнер выиграли около трехсот долларов. Брэд был одним из лучших гольфистов в клубе и всегда мошенничал. Он, как правило, слабо начинал игру, противники теряли бдительность и удваивали ставки, думая, что им попался слабак. Ну да ладно, это его личное дело. Если люди запросто расстаются с такими деньгами за один субботний день, подумал Рудольф, значит, могут себе такое позволить. Но ему было все же не по себе слушать разговоры о больших проигрышах, о которых они говорили небрежно, не придавая им никакого особенного значения. Нет, он, Рудольф, никогда не станет азартным игроком.
- Я видел на корте Джин,- сказал Брэд.- Она выглядит просто великолепно!
- Она из породы крепких людей,- ответил довольный Рудольф.- Кстати, спасибо за подарок для Инид.- В девичестве мать Джин звали Инид Каннингем, и когда Джин немного оправилась после родов, она сказала, что если он не возражает, то она дала бы дочери имя матери - Инид.
- Инид Каннингем Джордах. Мы, Джордахи, всегда хотели возвыситься, достигнуть верха социальной лестницы. Раньше три имени давали только аристократам.- Рудольф не возражал. Девочку не крестили и не собирались делать этого. Джин вполне разделяла атеистические взгляды Рудольфа или, как он сам предпочитал выражаться, взгляды агностика. Он просто заполнил в свидетельстве о рождении строчку, вписав в нее имя своей дочери: Инид Каннингем Джордах. Не слишком ли много букв для крохи, весящей всего семь фунтов на старте жизни, подумал он. Брэд подарил мисочку, блюдечко и ложечку из чистого серебра, и теперь у них в доме восемь серебряных мисочек, так что Брэд не был оригинален. Но он еще открыл на имя Инид счет в банке в пятьсот долларов. А на протест Рудольфа по поводу его расточительства он спокойно ответил: "Никогда не знаешь, когда девушке придется платить за аборт,- дети так быстро растут".
Один из партнеров Брэда возглавлял в клубе спортивный комитет по гольфу, его звали Эрик Сандерлин. Он носился со своим любимым проектом расширения и улучшения площадки для игры в гольф. Рядом с клубом пустовал довольно большой участок земли с лесом и заброшенной фермой, и Сандерлин обратился к членам клуба с предложением собрать деньги, выпустив заем, купить участок.
- Для нас начнется новая эпоха,- увлеченно говорил он.- Мы могли бы даже принять участие в турнире ассоциации профессиональных игроков в гольф. Число членов сразу бы удвоилось!
Никто в Америке, подумал презрительно Рудольф, не в силах устоять перед тенденцией что-то удвоить, вступить в новую, грандиозную эпоху. Он сам в гольф не играл. Но все же был очень доволен, что они говорили в баре о гольфе, а не об этой гнусной статье в "Сентинел".
- Ну а ты, Руди? - спросил его Сандерлин, допивая свой "Том Коллинс".- Ты подпишешься на заем?
- Я пока об этом не думал,- ответил он.- Дайте мне пару недель на размышление.
- О чем тут размышлять? - напористо спросил Сандерлин.
- Ах, старина Руди,- раскатисто произнес Брэд.- Он никогда не принимает непродуманных, быстрых решений. Если ему даже нужно постричься, он раздумывает над этой проблемой недели две, не меньше.
- Если нас поддержит такой верный человек, как ты, то тем самым окажет нам бесценную помощь,- сказал Сандерлин.- Я от тебя не отстану, Руди.
- Какие могут быть сомнения, Эрик! - ответил Руди. Сандерлин рассмеялся от слов Рудольфа, словно это была похвала в его адрес.
Он и двое игроков пошли в душ, постукивая своими острыми шипами по голому деревянному полу. В клубе запрещалось находиться в шиповках: в баре, ресторане или комнате для игры в карты, но на такое правило никто не обращал никакого внимания.
Ну, если вы собираетесь вступать в новую, грандиозную эпоху, подумал Рудольф, то придется перед входом все же снять ботинки.
Брэд остался у стойки и заказал себе еще виски. Лицо у него всегда было красным, и поэтому очень трудно различить отчего: то ли от жаркой погоды, то ли от спиртного.
- Такой видный человек,- повторил Брэд слова Сандерлина.- Все в этом городе всегда говорят о тебе, как будто ты - великан ростом в десять футов.
- Вот поэтому я и привязался к городу,- ответил Рудольф.
- Ты собираешься остаться здесь, когда уйдешь из бизнеса? - спросил Брэд, не повернувшись к Хэнку, который ставил перед ним стакан с виски.
- Кто говорил о моем уходе из бизнеса? - Рудольф никогда не делился с Брэдом своими планами.
- Слухами земля полнится.
- Ну а все же, кто тебе сказал?
- Но ты ведь действительно собираешься уходить, разве не так?
- Кто тебе сказал?
- Вирджиния Калдервуд.
Снова эта чокнутая сборщица информации, шпионка, ненормальная полуночница Вирджиния Калдервуд, как призрак, оставаясь в тени, постоянно что-то вынюхивает, ко всему прислушивается.
- Последние пару месяцев я с ней часто встречался,- продолжал Брэд.- По-моему, она очень милая девушка.
Брэдфорд Найт, упрямый студент в прошлом, уроженец Оклахомы с ее необозримыми равнинами Запада, где все воспринимается так, как показалось на первый взгляд.
- Ага-а,- неопределенно выдавил в ответ Рудольф.
- Ты обсуждал со стариком, кто тебя заменит?
- Да, был разговор.
- Ну и кто, как ты думаешь?
- Мы еще не решили.
- Ну,- продолжал Брэд улыбаясь, покраснев еще сильнее, чем обычно,- слушай, надеюсь, сообщишь своему старому студенческому корешу хотя бы минут за десять до официального объявления о вашем решении.
- Обязательно. Ну, что тебе еще сообщила мисс Вирджиния Калдервуд?
- Совсем немного,- небрежно бросил Брэд.- Что она меня любит. Ну и прочий вздор. Ты ее давно видел?
- Давно.- Рудольф на самом деле не видел ее после той ночи, когда родилась Инид. Шесть недель - это действительно давно.
- Мы с ней от души веселимся,- сказал Брэд.- Ее внешность, скажу тебе, обманчива. Она очень веселая девушка.
Вот новые особенности ее характера. Любит посмеяться. Веселая девушка. Он помнит ее бурное веселье на крыльце его дома в полночь.
- По правде говоря,- продолжал Брэд,- я подумываю, не жениться ли мне на ней.
- Для чего? - спросил Рудольф, хотя, конечно, мог легко об этом догадаться.
- Мне надоело шататься по бабам. Мне скоро сорок и захотелось спокойной жизни.
- Нет, Брэд, ты далеко не откровенен.
- Может, на меня произвел сильное впечатление твой пример,- сказал Брэд.- Если брак на пользу такому видному человеку...- он широко улыбнулся,- такому большому, сильному, красноречивому, то он пригодится и не столь видному человеку, как я. Супружеское блаженство...
- Особого супружеского блаженства в первый раз ты не испытывал,- напомнил ему Рудольф.
- Это точно,- согласился Брэд. Его первая женитьба на дочери владельца нефтяных скважин не задалась, брак продлился всего полгода.- Но тогда я был моложе. И моя жена была совершенно другой девушкой, не такая порядочная и милая, как Вирджиния. Может, на этот раз мне повезет больше?
Рудольф глубоко вздохнул.
- Не надейся на это, Брэд,- тихо сказал он. И рассказал ему все о Вирджинии Калдервуд. О ее письмах, телефонных звонках, о засадах перед его домом, о последней безумной сцене шесть недель назад. Брэд выслушал его молча.
- Должно быть, здорово, когда тебя так любят, так страстно желают, дружище,- только и сказал он, когда Рудольф закончил.
К ним подошла Джин, сияющая чистотой после душа. Она уложила волосы узлом на затылке, перехватив их черной бархатной ленточкой с бантиком, на загорелых ногах без носков - туфли с узкими носами.
- Привет, мамочка,- поздоровался Брэд, слезая с высокого табурета и целуя ее.- Разреши мне угостить тебя!
Они говорили об Инид, о гольфе, теннисе и о пьесе, которой открывался в театре Уитби новый сезон на следующей неделе. Никто из них не произносил имени Вирджинии Калдервуд, и Брэд, покончив с выпивкой, сказал:
- Ну ладно, я пошел в душ.
Подписав счет, он легкой походкой направился в сторону душевой: толстеющий, стареющий мужчина в аляповатых, апельсинового цвета штанах, постукивая, словно дятел клювом, своими дорогими шиповками для гольфа по деревянному поцарапанному полу.
Через две недели Рудольф и Джин получили приглашение на бракосочетание мисс Вирджинии Калдервуд с мистером Брэдфордом Найтом.

Орган торжественно заиграл свадебный марш, и Вирджиния пошла по проходу между скамьями в церкви, положив свою руку на согнутую в локте руку отца. Такая красивая, тонкая, хрупкая, сосредоточенная и собранная в своем ослепительно белом платье невесты. Проходя мимо Рудольфа, она даже не удостоила его взглядом, хотя они с Джин стояли в первом ряду. Жених, вспотевший и красный от июньской жары, ждал ее у алтаря с шафером Джонни Хитом. Оба в брюках в клеточку и с золотыми цепочками от часов на жилетах. Все вокруг удивлялись, почему Брэд не выбрал шафером своего близкого друга Рудольфа, но Рудольфа это нисколько не удивило.
Все, что происходит,- дело моих рук, думал Рудольф, слушая службу. Я пригласил его сюда из Оклахомы. Я ввел его в корпорацию. Я отказался от невесты. А если это все - дело моих рук, не несу ли я за это ответственность?
Свадьба проходила в загородном клубе. Длинный стол был накрыт под навесом, а на лужайке в беспорядке расставлены столики под яркими разноцветными зонтиками. Оркестр играл на террасе. Жених с невестой, уже переодевшиеся в дорожные костюмы к отъезду в свадебное путешествие, танцевали первый танец, вальс. Рудольф, глядя на Брэда, удивился, что этот полный, лишенный грации человек так здорово танцует!
После венчания, как и полагалось, Рудольф поцеловал невесту. Вирджиния улыбнулась ему точно так же, как и остальным гостям. Может, подумал Рудольф, все кончено, и теперь она успокоилась.
Джин настояла, чтобы он станцевал с невестой, хотя Рудольф долго не соглашался.
- Как можно танцевать в такую жару? - возмущался он.
- Обожаю свадьбы,- призналась Джин, крепко прижимаясь к нему. Потом озорно добавила: - Может, встанешь, произнесешь тост в честь невесты? Расскажешь гостям, какой она преданный друг, как постоянно терпеливо ждала тебя каждый вечер у двери твоего дома, чтобы удостовериться, что ты благополучно добрался домой, как звонила тебе в любой час дня и ночи, чтобы убедиться, что ты не боишься темноты, как предлагала себя в компаньонши в твоей холодной одинокой постели?
- Ш-ш...- Рудольф испуганно оглянулся по сторонам. Он не рассказал Джин о той ночи, когда вернулся из больницы.
- Вирджиния на самом деле красива,- сказала Джин.- Ты не раскаиваешься в сделанном выборе?
- Я в отчаянии. Прошу тебя, давай танцевать!
Оркестранты, студенты с разных факультетов университета, играли так хорошо, что у Рудольфа даже слегка испортилось настроение. Он вспомнил их джаз-банд, как он сам в их возрасте играл на трубе. Современной молодежи сейчас удается все гораздо лучше. Ребята из легкоатлетической сборной Порт-Филипа теперь пробегали двести метров, его коронную дистанцию, быстрее, по крайней мере, на две секунды.
- Пошли отсюда к чертовой матери,- взмолился он.- Меня здесь затолкали.
Они вышли из танцевального круга и, выпив по бокалу шампанского, остановились поговорить с отцом Брэда, который приехал на свадьбу из Тулсы. Худой, с обветренным, загорелым лицом, с глубокими морщинами на шее от палящего солнца, в своей широкополой шляпе "стетсон", он совсем не был похож на человека, который то наживал, то проматывал целые состояния, скорее смахивал на киноактера, снимающегося в вестернах в эпизодах, где играл роль шерифа.
- Брэд мне много рассказывал о вас, сэр,- сказал старик Найт Рудольфу.- И о вашей красавице жене.- Он галантным жестом поднял бокал в честь Джин, а она, без шляпки, сейчас казалась юной студенткой.- Да, мистер Джордах,- продолжал старик Найт,- мой сын Брэд у вас в неоплатном долгу, и он хорошо это знает. Там, в Оклахоме, он крутился как белка в колесе, не зная, что у него будет на обед, когда вдруг ему позвонили вы и пригласили приехать сюда, на Восточное побережье. Да и сам я в то время оказался в тисках. Не стану от вас этого скрывать, не мог собрать денег даже за свое сломанное нефтяное оборудование, чтобы ему помочь. Но теперь могу с гордостью сказать, что сейчас снова стою твердо на ногах, но тогда, скажу вам, было такое тяжелое время, что бедняга старик Пит Найт уже подумывал о том, чтобы успокоиться навеки. Мы с Брэдом жили в одной комнате и ели острый красный перец три раза в неделю, чтобы не подохнуть с голоду, и вот вдруг как гром среди ясного неба: звонок от его друга Руди. Когда Брэд вернулся из армии домой, я сказал ему: "Послушай, Брэд, подумай о предложении правительства Соединенных Штатов, иди в колледж, подавай заявление как демобилизованный американский солдат, воспользуйся "Солдатским биллем о правах", так как сейчас любой человек в этой стране и гроша ломаного не стоит, если у него нет диплома об окончании колледжа". Он славный парень, мой Брэд, он прислушался к словам отца, и вот теперь поглядите-ка на него! - Отец с сияющей улыбкой посмотрел на сына, Вирджинию и Джонни Хита, которых окружала группа гостей - молодежи, они пили шампанское.- Такой нарядный, пьет шампанское, женат на красивой богатой молодой наследнице. И если он когда-нибудь станет отрицать, будто он не обязан всем своему другу Руди, то его отец первым назовет его лжецом.
Брэд, Вирджиния и Джонни подошли к их столику, чтобы поприветствовать Найта, и старик, расчувствовавшись, пригласил на танец Вирджинию, а Брэд пригласил Джин.
- Что-то ты не очень весел сегодня, Руди, я не ошибся? - спросил его Джонни. От этих сонных глаз на гладком круглом лице ничего нельзя скрыть.
- Красивая невеста, шампанское льется рекой, солнце ярко светит, мой друг Брэд уверен, что все будет так продолжаться всю жизнь. Чего же мне печалиться? - ответил Рудольф.
- Так, показалось, извини,- бросил Джонни.
- Мой бокал пуст,- сказал Рудольф.- Давай выпьем вина.- Они подошли к длинному столу под навесом, где был сооружен бар.
- Мы получим ответ от Гаррисона в понедельник,- сказал Джонни.- Думаю, что он пойдет на сделку. И ты получишь свою игрушку.
Рудольф кивнул. Хотя у него вызвало раздражение, что Джонни, который и понятия не имел, как можно сделать большие деньги из дышащей на ладан газеты, назвал "Сентинел" игрушкой. Но какие бы чувства он к нему ни испытывал, Джонни, как всегда, своего, по-видимому, добился. Он нашел одного человека по фамилии Хэмлин, который создавал целую сеть небольших городских газет, и тот согласился сыграть роль подставного покупателя. Через три месяца он должен был перепродать газету Рудольфу. Но Хэмлин оказался тертым калачом и потребовал три процента от первоначальной суммы за сделку. Рудольф согласился, так как Хэмлину удалось существенно сбить цену.
Рудольф стоял у стойки. Вдруг кто-то хлопнул его по спине. Обернувшись, он увидел Сида Гросетта, который до предыдущих выборов был мэром Уитби. Каждые четыре года его посылали депутатом на съезд республиканцев. Добродушный, дружелюбно настроенный человек, адвокат по профессии, он умело покончил со всеми слухами о том, что брал взятки, когда был мэром, но все же не стал баллотироваться на последних выборах. Мудро поступил, говорили в городе. Нынешний мэр, демократ, стоял сейчас у другого края стойки, попивая шампанское, выставленное Калдервудом. Никто не упустил своей возможности побывать на этой свадьбе.
- Привет, молодой человек,- обратился к нему Гросетт.- О вас много говорят в последнее время.
- Хорошее или плохое? - поинтересовался Рудольф.
- Кто же может говорить что-то плохое о таком человеке, как Рудольф Джордах,- сказал Гросетт. Нет, не зря он был столько лет политиком.
- Ты слушай, слушай,- сказал Джонни Хит.
- Привет, Джонни.- Он пожал всем руку - ведь выборы пока никто не отменял.- Я слышал из надежного источника,- продолжал Гросетт,- что в конце месяца ты уходишь из "Д. К. Энтерпрайсиз".
- Ну и кто же этот источник на сей раз?
- Мистер Дункан Калдервуд.
- Из-за переживаний в такой день старик, по-видимому, потерял рассудок,- сказал Рудольф. Ему совсем не хотелось обсуждать свои планы с Гросеттом, отвечать на вопросы о том, что собирается делать в дальнейшем. У него впереди будет еще много времени.
- В следующий раз, когда из-за переживаний старик Калдервуд снова потеряет рассудок,- сказал Гросетт,- немедленно звони мне. Я тут же прибегу. Он утверждает, что ему ничего неизвестно о твоих планах на будущее, более того, говорит, что не знает, есть ли у тебя вообще какие-нибудь планы. Но если ты готов рассматривать кое-какие предложения, я...- Он повернулся на вращающемся стуле, чтобы убедиться, нет ли поблизости демократов.- Можно встретиться и поговорить через день-два. Может, заглянешь как-нибудь ко мне в офис на следующей неделе?
- На следующей неделе я уезжаю в Нью-Йорк.
- Ладно, какой смысл ходить вокруг да около? - сказал Гросетт.- Ты никогда не задумывался над тем, чтобы заняться политикой?
- Может, когда мне было двадцать лет,- сказал Рудольф.- Но теперь я постарел, стал мудрее...
- Нечего мне вешать лапшу на уши,- грубо оборвал его Гросетт.- Любой человек мечтает о политической карьере. Особенно такой, как ты. Богатый, популярный, которому всегда сопутствует успех, красавица жена. Такие, как ты, стремятся завоевать новые миры, и они их завоевывают.
- Только не говори, что советуешь мне выставить свою кандидатуру на пост президента, раз Кеннеди убит...
- Это, конечно, шутка, понимаю,- с самым серьезным видом ответил Гросетт.- Но будет ли она шуткой лет через десять - двенадцать? Кто знает? Никто. Почему бы не попробовать начать политическую карьеру на местном уровне? Здесь, в Уитби, где ты, Руди, всеобщий любимчик. Разве я не прав, Джонни? - Он с вопросительным видом повернулся к шаферу.
- Конечно, всеобщий любимчик, какие разговоры,- кивнул Джонни.
- Из бедной семьи, окончил колледж в этом же городе, красивый, образованный, в нем силен общественный дух.
- Мне всегда казалось, что во мне силен личный дух,- резко возразил Рудольф, чтобы прекратить эти славословия.
- О'кей, можешь порисоваться. Но ты только посмотри, в работе скольких комитетов ты принимаешь участие. И у тебя нет ни одного врага.
- Для чего ты меня оскорбляешь, Сид? - Рудольфу нравилось поддразнивать этого настойчивого коротышку, но он прислушивался к его словам гораздо внимательнее, чем казалось со стороны.
- Я знаю, о чем говорю.
- Но ты даже не знаешь - демократ я или республиканец.- сказал Рудольф.- Спроси у Леона Гаррисона и он тебе скажет, что я - коммунист.
- Леон Гаррисон - старый болтун,- бросил Гросетт.- Будь моя воля, то я собрал бы по подписке деньги и выкупил бы у него его газетенку.
Рудольф не смог сдержаться и подмигнул Джонни Хиту.
- Я знаю, кто ты такой,- продолжал в том же духе Гросетт.- Ты республиканец, типа Кеннеди. А такой образец обеспечит победу на выборах. Именно такой человек требуется старой партии.
- Теперь, когда ты достал меня своими похвалами,- сказал Рудольф,- тебе ничего не остается, как поставить меня на пьедестал или за стекло для всеобщего обозрения.
- Я знаю, куда тебя поставить. Твое место - в городской мэрии,- сказал Гросетт.- Ты должен стать мэром. И могу поспорить, я способен этого добиться. Ну, как тебе нравится такая перспектива? Вряд ли ты захочешь стать сенатором. Сенатором от штата Нью-Йорк? Думаю, тебе это не с руки, не правда ли?
- Сид,- мягко сказал Рудольф.- Да я же тебя поддразниваю, неужели ты не понял? Действительно, я польщен. Загляну к тебе на следующей неделе, обещаю.
- А теперь не мешает вспомнить, что мы на свадьбе, а не в прокуренном номере отеля. Я намерен потанцевать с невестой.- Поставив на стойку свой стакан, он, дружески хлопнув Сида по плечу, отправился на поиски Вирджинии. Он с ней еще не танцевал и если не станцует хотя бы раз, то, несомненно, начнутся всякие разговоры. Уитби - маленький городок, тебя повсюду преследуют острые глаза и болтливые языки.
Последовательный республиканец, потенциальный сенатор, он подошел к невесте. Она стояла под навесом, скромная, застенчивая, в веселом настроении, положив свою легкую ласковую ручку на локоть своего новоиспеченного мужа.
- Не окажете ли честь? - церемонно спросил он.
- Все, что мое,- твое,- сказал Брэд.- Ты же знаешь!
Рудольф вихрем увлек Вирджинию в круг танцующих. Она танцевала так, как и подобает невесте: ее холодная рука в его руке, ее прикосновение к плечу было легким, как перышко, ее голова была гордо откинута назад. Вирджиния понимала, что сейчас все девушки с завистью взирают на нее, искренне желая оказаться в эту минуту на ее месте, а мужчины - на месте ее мужа.
- Желаю тебе много счастья,- сказал, танцуя, Рудольф.- Много, много лет безоблачного счастья.
Она тихо засмеялась.
- Я, конечно, буду счастлива,- ответила она и чуть прижалась к нему бедром.- Не беспокойся. Брэд будет моим мужем, а ты - любовником!
- Господи, опомнись, Вирджиния!
Она прижала пальчик к его губам, чтобы он замолчал, и они в молчании закончили танец. Когда он подвел ее к Брэду, то уже понимал, что ошибся,- все не так просто. Далеко не все образуется, даже через миллион лет.

Рудольф не осыпал рисом новобрачных вместе с другими гостями, когда они на машине Брэда отъезжали в свадебное путешествие. Начинался медовый месяц. Он стоял на крыльце клуба рядом с Калдервудом. Калдервуд тоже не бросал рис. Старик хмурился, и нельзя было понять - то ли от своих мыслей, то ли из-за того, что солнце било ему прямо в глаза. Еще раньше Калдервуд сказал, что ему надо поговорить с ним, и поэтому Рудольф дал знак Джин, что они встретятся позже, и она оставила мужчин наедине.
- Ну, что ты обо всем этом думаешь? - наконец спросил его Калдервуд.
- Прекрасная свадьба!
- Я не об этом.
Рудольф пожал плечами:
- Кто знает, как сложится их совместная жизнь?
- Он теперь рассчитывает занять твою должность.
- Вполне естественно,- ответил Рудольф.
- Клянусь Богом, мне так хотелось, чтобы сейчас ты с моей дочерью ехал в свадебное путешествие.
- Жизнь далеко не всегда такая, как нам хочется.
- Ты прав, конечно.- Калдервуд покачал головой.- Все равно я ему до конца не доверяю,- сказал он.- Мне, конечно, неприятно говорить так о человеке, который работает на меня и который женился на моей дочери, но правды от себя не скроешь.
- Но со времени своего приезда сюда он не сделал ни одного неверного шага,- сказал Рудольф. "Кроме одного,- мысленно добавил он.- Не поверил тому, что я рассказал ему о Вирджинии. Или же еще хуже - поверил, но это его не остановило и он все равно женился". Но он ничего этого не мог сказать Калдервуду.
- Он ведь твой друг, я знаю,- продолжал Калдервуд.- Он хитер как лиса. Ты знаешь его очень давно и веришь ему, и, уж если ты притащил его сюда и поручил большой ответственный пост, значит, ты в нем уверен. Но в нем есть что-то такое...- Калдервуд покачал своей большой головой с желтовато-болезненным лицом, на котором уже лежала печать приближающейся смерти.- Он пьет, он любитель баб. Не нужно мне возражать, Рудольф, я знаю, что говорю... любит азартные игры, и вообще он - из Оклахомы...
Рудольф фыркнул.
- Я все знаю,- продолжал Калдервуд.- Я - старик, и у меня есть свои предрассудки. Но против реальности не попрешь. По-моему, ты избаловал меня, Руди. За всю свою долгую жизнь я никогда не доверял ни одному человеку так, как тебе. Даже если тебе удавалось заставить меня поступать вопреки моему мнению, а такое случалось не раз, я был уверен, что ты никогда не пойдешь против моих интересов, никогда не ввяжешься в интригу, не станешь подрывать мою репутацию.
- Благодарю вас за добрые слова, мистер Калдервуд.
- "Мистер Калдервуд", все время "мистер Калдервуд",- недовольно заворчал старик.- Неужели и тогда, когда я буду лежать на смертном одре, ты будешь по-прежнему называть меня "мистер Калдервуд"?
- Благодарю вас, Дункан,- сказал Рудольф. Ему, правда, с трудом удалось назвать его по имени.
- Передать Брэду Найту все свое дело, черт бы его побрал.- В надтреснутом, старческом голосе Калдервуда послышалось сожаление.- Даже если это произойдет после моей смерти. У меня душа разрывается на части. Но если ты скажешь, то...- он замолчал.
Рудольф вздохнул. Всегда в жизни приходится кого-то предавать, подумал он.
- Я ничего не говорю,- тихо ответил Рудольф.- В нашем юридическом отделе есть один молодой юрист по имени Матерс.
- Я знаю его,- сказал Калдервуд.- Парень со светлым лицом, очкарик, у него двое детишек. Из Филадельфии.
- У него ученая степень Уортонской школы бизнеса. Потом он учился на юридическом факультете Гарвардского университета. Работает у нас уже четыре года. Знает дело. Он не раз приходил ко мне в офис. Он может зарабатывать гораздо больше, чем у нас, в любой юридической фирме в Нью-Йорке, но он не хочет, ему нравится жизнь здесь, в Уитби.
- О'кей,- сказал Калдервуд.- Скажи ему об этом завтра.
- Лучше вы, Дункан.- Второй раз в жизни Рудольф назвал его по имени.
- Ну, как всегда,- ответил старик.- Мне не нравится то, что ты советуешь мне сделать, но я чувствую, что ты прав. Ну а теперь пойдем выпьем еще шампанского. Видит Бог, я выложил за него кучу денег, имею право и сам выпить.

О новом назначении было объявлено в тот день, когда новобрачные вернулись из свадебного путешествия.
Брэд воспринял новость спокойно, как и подобает джентльмену, и никогда не спрашивал у Рудольфа, кто принял такое решение. Но через три месяца ушел из корпорации и уехал с Вирджинией в Тулсу, где отец взял его в партнеры в свой нефтяной бизнес. В первый день рождения Инид он прислал чек на пятьсот долларов на ее счет в банке.
Брэд регулярно писал им веселые, беззаботные, дружеские письма. Дела у него идут хорошо, сообщал он, и он зарабатывал гораздо больше, чем раньше. Ему нравилось жить в Тулсе, где ставки в игре в гольф были куда выше, щедрее, с типично западным размахом, и за три субботы подряд он выиграл на площадке тысячу долларов. Вирджинию все здесь любят, и у нее появилась масса друзей. Она тоже увлеклась гольфом. Брэд советовал Рудольфу вложить деньги в нефть. "Это все равно что снять деньги с ветки дерева",- писал он ему. По его словам, он хочет только воздать должное Рудольфу за то, что он сделал для него, и это - прекрасная возможность расплатиться с ним за все.
Из-за грызущего чувства вины - Рудольф не мог забыть того разговора с Дунканом Калдервудом на крыльце загородного клуба,- Рудольф стал вкладывать свои деньги в нефтяную компанию Брэда "Питер Найт и сын". Кроме того, по заключению Джонни Хита, принимая во внимание двадцатисемипроцентную скидку на налоги, которая предоставлялась нефтедобывающей промышленности Соединенных Штатов, игра стоила свеч. Джонни проверил кредитоспособность компании "Питер Найт и сын" и обнаружил, что она находится в категории "А", и такие кредиты соответствовали капиталовложениям Рудольфа до последнего доллара.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1965 год
Том сидел на корточках на верхней палубе, фальшиво насвистывая мотивчик, надраивая бронзовую катушку лебедки для подъема якоря. Начало июня, но уже тепло, он работал босой, обнаженный по пояс. Плечи и спина его потемнели от солнца, кожа - такая же смуглая, как и у самых загорелых греков или итальянцев на борту пароходов в бухте Антиб. Тело у него, правда, уже не такое упругое, как тогда, когда он занимался боксом. Мускулы не выпирали, как прежде, стали более плоскими, но не сглаженными. Когда он прикрывал шапочкой облысевшую голову, то казался даже моложе, чем два года назад. Он надвинул на глаза свою американскую белую матросскую панаму, опустив пониже ее поля, чтобы не резала глаза отражающая солнце рябь воды.
Из машинного отделения внизу до него доносилось ровное гудение. Там Пинки Кимболл и Дуайер возились с насосом. Завтра - их первый чартерный рейс, а во время пробного запуска слегка перегрелся двигатель. Пинки, механик, работающий на самом большом в бухте судне,- "Вега", сам предложил прийти и посмотреть, что с двигателем. Дуайер и Том сами устраняли небольшие поломки, но когда случалось что-то серьезное, им приходилось обращаться за помощью. Том подружился с Кимболлом зимой. Он уже несколько раз помогал им в подготовке "Клотильды" для летнего сезона. В Порто-Санто-Стефано они переименовали "Пенелопу" в "Клотильду", но Томас так и не объяснил, почему он это сделал. Про себя он думал, что яхту обычно называют женским именем. Почему бы в таком случае ей не быть "Клотильдой"? Но только не Тереза, упаси бог!
Он был очень доволен своей "Клотильдой", хотя, конечно, признавал, что она - не самая лучшая яхта в Средиземноморье. Он понимал, что ее надстройка немного тяжеловата, слишком большая поверхность обдувается ветром, а самая большая ее скорость - двенадцать узлов, крейсерская - десять, а довольно большой крен при шторме вызывал тревогу. Но все, что могли сделать эти два упорных человека, работая не покладая рук месяц за месяцем, они сделали. И яхта стала уютной, надежной, безопасной для любых морских переходов. Они превратили в совершенно иное старый облупившийся каркас, который приобрели два с половиной года назад в Порто-Санто-Стефано. Они уже успешно отплавали два сезона, и хотя особенно не разбогатели, но у обоих на счету в банке лежали кое-какие деньги на черный день. Предстоящий сезон, судя по всему, должен стать удачнее двух предыдущих, и Томас с затаенным удовольствием надраивал бронзовую катушку, глядя, как на ее поверхности отражается солнце.
Прежде, когда он еще не связал свою жизнь с морем, он и не предполагал, что такая простая, бездумная работа, как полировка куска металла, может доставлять ему удовольствие.
На своем судне ему все нравилось. Он любил не спеша расхаживать по палубе, взад-вперед, от кормы до носа, касаться руками ее перил, смотреть на аккуратно скрученные кругами канаты, лежащие на проконопаченной, выскобленной палубе из тиковых досок, любоваться отполированными до блеска медными рукоятками старинного рулевого колеса в рубке, старательно разложенными по своим ячейкам морскими картами и сигнальными флажками в гнездах. Он, который не вымыл ни одной тарелки в своей жизни, часами до блеска выскабливал сковородки на камбузе, мыл, не оставляя ни пятнышка, холодильник, чтобы в нем была безукоризненная чистота, надраивал плиту. Когда на борту были пассажиры, то они с Дуайером и с нанятым коком ходили в желтовато-коричневых шортах, безукоризненных белых хлопчатобумажных рубашках с открытым воротником, с оттиснутой на них надписью голубыми большими буквами "Клотильда".
По вечерам или в холодную погоду команда надевала одинаковые тяжелые темно-синие морские свитера.
Томас научился отлично смешивать всевозможные коктейли, подавая их охлажденными в чуть запотевших красивых стаканах, а компания пассажиров, сплошь американцы, клялась, что они выбрали его яхту только из-за того, что он так ловко умел делать "Кровавую Мэри". На такой яхте, в развлекательных рейсах из одной страны в другую, можно было легко спиться, учитывая ящики беспошлинного спиртного на борту, бутылку виски можно было купить всего за полтора доллара. Но Томас пил мало, за исключением умеренных доз анисового ликера и время от времени бутылочки пива. Когда на борт поднимались пассажиры, он надевал капитанскую фуражку с высокой тульей, с кокардой, на которой были изображены позолоченный якорек и морские цепи. В таком виде, конечно, больше морской экзотики. Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, и такого словарного запаса ему вполне хватало для объяснений при прохождении портовых формальностей с администрацией бухты и для покупок в магазинах, но его явно недоставало, когда возникали споры. Дуайер гораздо быстрее усваивал языки и мог запросто болтать с кем угодно.
Томас послал Гретхен фотографию "Клотильды", взлетающей на волну. И сестра написала ему, что фотография стоит на каминной доске в гостиной. "Когда-нибудь,- писала она,- я приеду, чтобы покататься на твоей яхте". Она писала, что очень занята, выполняет кое-какую работу на киностудии. Она держала свое слово и ничего не сообщала Рудольфу ни о местонахождении Томаса, ни о том, чем Томас занимается.
Гретхен стала для него единственным связующим звеном с Америкой, и когда он особенно остро чувствовал одиночество или тосковал по сыну, то писал только ей. Он попросил Дуайера написать своей девушке в Бостон, если Дуайер еще не отказался от своего намерения жениться на ней. Пусть, когда она приедет в Нью-Йорк, зайдет в гостиницу "Эгейская", поговорит с Пэппи и спросит у него о сыне. Но она пока не ответила на письмо.
Он обязательно, несмотря ни на что, скоро, может через год или два, поедет в Нью-Йорк и разыщет своего сына.
После смерти Фальконетти он ни разу больше не дрался. Фальконетти все еще ему снился. Томас, конечно, не был человеком сентиментальным, но все же ему было жаль Фальконетти, жаль, что тот утонул, и время было бессильно - ничто не могло переубедить его или заставить поверить, что этот человек бросился за борт не по его вине.
Покончив с катушкой, он выпрямился. Как приятно ощущать босыми ступнями теплую палубу. Он пошел на корму, ведя рукой по недавно покрытому лаком под красное дерево поручню борта. Гул внизу прекратился. Из люка на палубу поднялся Кимболл со своей огненно-рыжей шевелюрой. Чтобы добраться до двигателя, нужно было прежде убрать дощатые секции пола в салоне. За Кимболлом появился и Дуайер. Оба - в замасленных зеленых комбинезонах. В ограниченном пространстве машинного отделения было тесно, о чистоте там и речи быть не могло. Кимболл, вытерев руки ветошью, выбросил маслянистый комок в море.
- Ну, кажется, все, капитан. Давай опробуем - как она на ходу!
Томас вошел в рулевую рубку и запустил двигатели. Пинки, отвязав канат на пристани, поднялся на яхту, чтобы поднять якорь. Дуайер крутил одной рукой лебедку, одновременно второй смывая струей из шланга налипший на якорную цепь мусор и водоросли. Только после этого ее можно было сложить в колоду. Они выбрали несколько метров цепи, чтобы обеспечить устойчивость яхты, а когда "Клотильда" оказалась чуть не посреди гавани, Пинки дал знак, что они на свободной воде, и Дуайер, орудуя багром, помог ему вытащить на борт якорь.
Теперь Томас уверенно стоял за штурвалом яхты, и только когда они входили в бухту, где было тесно от множества судов и к тому же дул сильный ветер, он, чтобы зря не рисковать, передал управление Дуайеру. Сейчас он развернул яхту к выходу из гавани, не увеличивая скорость до предела. Взяв курс на Антибский мыс, миновал рыбаков с удочками в руках, сидевших на краю дамбы, и ограничительный буй. За ним он сразу увеличил скорость, оставляя за спиной возвышающуюся над морем крепость "Vieux Carrе". Он внимательно следил за приборами и с облегчением отметил, что один из двигателей больше не перегревается. Молодец, старина Пинки! За эту зиму он сэкономил им, по крайней мере, тысячу долларов. Судно, на котором он плавал,- "Вега", было новеньким и настолько отлаженным, что после возвращения на стоянку в бухту ему не требовалось никакого ремонта. Пинки там явно скучал без работы и поэтому всегда с удовольствием хлопотал в тесном, жарком машинном отделении "Клотильды".
У Кимболла, этого жилистого англичанина, никогда не загорало его веснушчатое лицо, только постоянно краснело от летней жары. У него была проблема с выпивкой, он и сам признавал свое пристрастие. Стоило ему выпить, как он становился драчливым, начинал приставать ко всем посетителям в баре. Он постоянно ссорился с владельцами судов и редко оставался на одной яхте больше года, но умел хорошо работать и ему ничего не стоило быстро найти себе новое место. Он работал только на очень больших яхтах, чтобы не тратить зря свое искусство по мелочам. Он вырос в Плимуте и всю жизнь был связан с морем. Пинки был просто поражен тем, что такой человек, как Томас, сумел сделаться настоящим судовладельцем и стать хозяином такой яхты, как "Клотильда", и поэтому старался из дружбы с ним выжать максимум для себя.
- Эти янки,- говорил он, покачивая головой,- чертовски способные люди, черт их подери, недаром они захватили весь мир.
Они сразу подружились с Томасом, всегда приветствовали друг друга при встрече на пристани, угощали друг друга выпивкой в маленьком баре у самого входа в бухту. Кимболл без труда догадался, что Томас бывший боксер, и Томас рассказал ему о некоторых своих матчах, как ему порой приходилось туго, о своей победе в Лондоне, о своих двух плаваниях и даже о своей последней драке с Куэйлсом в отеле Лас-Вегаса, и это особенно пришлось по душе воинственному Кимболлу. Он, правда, ничего не рассказал ему о Фальконетти, и Дуайер знал, что ему тоже лучше об этом не распространяться.
- Боже, Томми,- восхищенно говорил Кимболл,- если бы только я умел так драться, как ты, то я очистил бы от подонков все бары от Гиба до Пирея.
- И в ходе такой очистки получил бы нож между ребер,- охладил его пыл Томас.
- Ты прав, конечно,- согласился Кимболл.- Но согласись, что прежде получил бы колоссальное удовольствие!
Когда он сильно напивался и видел перед собой Тома, то громко стучал кулаком по стойке бара и орал:
- Видите этого парня? Если бы только он не был мне другом, я бы законопатил его в палубу, а он мой друг! - И сразу же нежно обнимал Тома своей татуированной рукой.
Их дружба была крепко сцементирована однажды вечером в Ницце. Дуайер с Томасом случайно забрели в один бар. Там они увидели Кимболла. Перед ним у стойки образовалось небольшое пространство, и Кимболл, как всегда, громко "выступал" перед группой посетителей, в которой они заметили несколько французских матросов и трех-четырех молодых людей, крикливо одетых и с угрожающими физиономиями. Томас сразу распознавал таких и старался держаться от них подальше. Это в основном были мелкие хулиганы, рэкетиры, выполняющие по всему побережью различные мелкие поручения своих главарей банд со штаб-квартирами в Марселе. Инстинктивно он чувствовал, что все они вооружены, если у них и нет пистолетов, то ножи есть уж наверняка.
Пинки говорил на таком языке, который Том не мог понять, но по его агрессивному тону и мрачному выражению на физиономиях постоянных клиентов этого бара он мог легко догадаться, что Кимболл поливает их всех отборными оскорблениями.
Кимболл, когда напивался, оскорблял французов. Если напивался в Италии, то оскорблял итальянцев. Если дело происходило в Испании, то оскорблял испанцев. К тому же при этом он забывал подчас про тот очевидный факт, что он один и что явный перевес на стороне его противников, часто в соотношении один к пяти. Но это его отнюдь не сдерживало, только подзадоривало к еще более скандальным приступам насквозь пропитанного презрением красноречия.
- Его сегодня прикончат, прямо здесь, в баре,- прошептал ему Дуайер, понимая большую часть тех выражений, которые употреблял вошедший в раж Кимболл.- И нас заодно, если выяснится, что мы - его приятели.
Томас, крепко сжав руку Дуайера, потащил его за собой к Кимболлу, поближе к стойке.
- Привет, Пинки,- весело сказал он.
Пинки резко повернулся, готовый к схватке с новыми врагами.
- Ах, это вы,- с облегчением произнес он.- Как я рад, что вы здесь. А я тут высказываю кое-какие истины этим сутенерам для их же блага.
- Кончай базарить, Пинки,- строго сказал Томас. Потом бросил Дуайеру: - Я сейчас скажу пару слов этим джентльменам. Переведи им. Но ясно и понятно, только максимально вежливо.- Он сердечно улыбнулся посетителям в баре, которые начинали выстраиваться зловещим полукругом вокруг них.- Как видите, джентльмены, этот англичанин - мой друг.- Он подождал, покуда Дуайер нервно переведет его обращение. Но на их недоброжелательных физиономиях не произошло никакой перемены - все то же мрачное выражение.- К тому же он пьян,- продолжал Томас.- Вполне естественно, никому не понравится, если его друга обидят, пьяного или трезвого. Я сейчас попытаюсь его урезонить, попросить, чтобы он больше не произносил перед вами оскорбительных речей, но сегодня, даже если он что-то скажет, я предупреждаю, никакой расправы не будет... Считайте, что сегодня я вроде полицейского в этом баре и я несу ответственность за поддержание здесь мирной обстановки. Пожалуйста, переведи все это поточнее,- сказал он Дуайеру.
Тот, заикаясь, переводил, а Пинки, поняв в чем дело, с отвращением громко произнес:
- Дерьмо, ребята, я вижу, вы опускаете флаг!
- А сейчас,- продолжал Томас,- я вас всех угощаю. Бармен! - Он улыбался, но чувствовал, как у него напряглись все мышцы, как сжались кулаки, и он был готов в любую секунду броситься на самого крупного из них - корсиканца с тяжелой челюстью, в черной кожаной куртке.
Французы неуверенно переглядывались. Они, конечно, пришли в бар не для драки, и, поворчав немного, все же стали по одному подходить к стойке за выпивкой, которую им поставил щедрый Томас.
- Тоже мне боксер,- презрительно фыркнул Пинки.- У вас, у янки, каждый божий день - это день перемирия.
Но все же он не стал упираться и минут через десять дал увести себя из бара. На следующий день он пришел на "Клотильду" с бутылкой анисового ликера и, протягивая Томасу бутылку, сказал:
- Спасибо тебе, Томми. Они наверняка бы проломили мне голову, если бы только не вы. Просто не знаю, что со мной происходит, стоит пропустить лишь несколько стаканчиков. И самое главное, я никогда не побеждаю в драках, весь покрыт шрамами от головы до пят - вот расплата за кураж.- Он добродушно засмеялся.
- Если тебе охота драться,- сказал Томас, вспоминая те дни, когда он сам ввязывался в драки просто так, неважно с кем, неважно по каким причинам,- то дерись только трезвым. Старайся разбираться со всеми по одному. И не заставляй меня заступаться за тебя. Я давно уже с этим покончил.
- А что бы ты сделал, Томми,- спросил Пинки,- если бы они набросились на меня?
- Ну, устроил бы для них небольшое развлечение с мордобоем,- ответил Томас,- чтобы дать достаточно времени Дуайеру улизнуть из бара, и потом сам бросился бы прочь, чтобы спасти свою шкуру.
- Развлечение,- повторил Пинки.- Я бы не пожалел пары шиллингов, чтобы посмотреть на это!
Томас никак не мог понять, что случилось в жизни Кимболла, что толкало его, превращая из милого, дружелюбного, пусть не очень далекого парня в драчливого, невменяемого зверя, стоило ему опрокинуть лишь несколько стаканчиков. Может быть, когда-нибудь Пинки сам ему это расскажет.
Пинки зашел в рубку, бросил взгляд на приборы, настороженно прислушался к ровному гудению дизелей.
- Все, можешь начинать летний сезон, парень,- ободряюще сказал он.- На собственной яхте. Как я тебе завидую!
- Нет, мы пока не готовы,- возразил Томас.- Команда не укомплектована до конца. Не хватает одного человека.
- Как? - удивился Пинки.- А где же тот испанец, которого ты нанял на прошлой неделе?
Испанца ему порекомендовали как хорошего кока и стюарда, и к тому же он не просил больших денег. Но однажды вечером, когда он уходил в увольнительную на берег, Томас заметил, как тот сунул в ботинок у щиколотки нож. Из-под штанины он был, конечно, не виден.
"Зачем тебе это?" - спросил его Томас. "Чтобы меня уважали",- ответил испанец.
На следующий день Томас уволил его. Ему не нужен на борту человек, который прибегает к ножу, чтобы заставить себя уважать. Теперь у него был недобор рабочей силы.
- Я его списал на берег,- объяснил Томас Пинки, в это время они входили в Лагарутский залив, и объяснил почему.- Мне нужен сейчас кок и стюард. Правда, дело может потерпеть недели две. Моим первым клиентам яхта нужна будет только днем, и еду они будут приносить с собой. Но на лето мне нужен человек.
- А тебе никогда не приходило в голову пригласить женщину? - спросил Пинки.
Томас скорчил гримасу.
- Но ведь придется выполнять массу другой черной тяжелой работы, не только готовить.
- Я имею в виду физически сильную женщину.
- В большинстве несчастий в моей жизни,- ответил Томас,- виноваты в одинаковой степени все женщины, как слабые, так и сильные.
- А ты не думал, сколько дней летом тебе приходится терять понапрасну? - спросил Пинки.- Пассажиры постоянно ворчат, что вынуждены терять много драгоценного времени на стоянках в богом забытых портах, чтобы постирать и погладить белье.
- Да, на самом деле, это доставляет немало хлопот,- согласился с ним Томас.- У тебя кто-то есть на примете?
- Кейт,- сказал Пинки.- Она работает стюардессой на "Веге", и ей осточертела эта работа. Она сходит с ума по морю, а вынуждена проводить все лето в прачечной на судне.
- О'кей,- сказал Томас.- Я поговорю с ней. Но предупреди ее, пусть оставит все свои женские игры дома.
Ему не нужна была женщина на борту как женщина. Во всех портах полно девиц, которых можно было подцепить в любое время. Позабавишься с ними, потратив на них несколько баксов, угостишь обедом, поведешь в ночной клуб, поставишь пару стаканчиков - и все, плывешь дальше, до следующего порта, никаких тебе забот, никаких осложнений. Он никогда не спрашивал, как Дуайер удовлетворяет свои сексуальные потребности, для чего ему это знать?
Он, развернувшись, повел "Клотильду" назад, в бухту. Да, судно теперь было готово к плаванию. Для чего зря тратить горючее? Ведь сейчас он платит за него из своего кармана, но только до завтрашнего дня, когда начнется его первый в этом сезоне чартерный рейс.

В шесть вечера он увидел, как по пристани к нему идет Пинки с какой-то женщиной. Невысокого роста, полноватая, волосы падают прядями по обе стороны головы. В хлопчатобумажных брюках, голубом свитере, босоножках. Перед тем как подняться по трапу с кормы, она их сбросила. В средиземноморских гаванях частенько приходилось швартоваться кормой, так как у пирса всегда было тесно, и очень редко можно было подойти к нему правым или левым бортом.
- Знакомься, это Кейт,- представил ее Пинки.- Я рассказал ей о тебе.
- Привет, Кейт,- протянул ей руку Томас. Она крепко ее пожала.
Слишком мягкая у нее рука, подумал Томас, для девушки, работающей все время в прачечной или выполняющей разнообразную черную работу. Она была тоже, как и Пинки, англичанкой, родом из Саутхэмптона, и на вид ей было не больше двадцати пяти. Она рассказывала о себе низким, хрипловатым голосом, что умеет готовить, стирать, может быть полезной на палубе, говорит по-французски и по-итальянски не "сногсшибательно", как выразилась она, но может понять метеосводку по радио на обоих языках, умеет сверяться с проложенным на карте курсом, может стоять на вахте и при необходимости водить машину.
Она готова была работать за то же жалованье, которое получал и этот пылкий испанец с ножом в ботинке. Красавицей ее, конечно, не назовешь, но она была на вид здоровая, полногрудая, загорелая девушка, которая при разговоре с собеседником всегда смотрела ему в глаза. Зимой, когда нет работы, она обычно возвращалась в Лондон, где работала официанткой. Она была не замужем, не обручена и настаивала на том, чтобы к ней относились точно так же, как к любому члену экипажа,- не лучше и не хуже.
- Дикая английская роза,- сказал Пинки.- Разве не так, Кейт?
- Кончай свои шуточки, Пинки,- строго сказала девушка.- Мне нужна эта работа. Надоело шататься по Средиземному морю вечно одетой в накрахмаленную форму, в белых хлопчатобумажных чулках, словно нянечка в больнице, когда все к тебе обращаются "мисс" или "мадемуазель". Проходя мимо вашей яхты, Том, я частенько смотрела на нее, и она мне очень нравится. Не такая большая, не такая роскошная, как те, в Британском королевском яхт-клубе. Но чистенькая, ухоженная, дружелюбная. И я на все сто процентов уверена, что на борту не будет много таких дам, которым в гавани Монте-Карло вдруг понадобится погладить бальные платья за один жаркий день, так как вечером у них бал во дворце.
- Ну, по сути дела, у нас на борту бывают люди далеко не нищие,- попытался заступиться за свою клиентуру Томас.
- Вы знаете, что я имею в виду,- сказала девушка.- И не желаю, чтобы вы покупали кота в мешке. Вы сегодня уже обедали?
- Нет.
Дуайер отчаянно возился на камбузе с рыбиной, принесенной им сегодня утром, но по звукам, доносившимся оттуда, Томас был уверен, что дело пока не сдвинулось с мертвой точки.
- Я сейчас приготовлю вам обед,- предложила она.- Немедленно. Если он вам понравится, то вы меня берете, и тогда я возвращаюсь на "Вегу", забираю свои вещички и сегодня же поднимаюсь на борт "Клотильды".
Войдя на камбуз, девушка внимательно огляделась. Одобрительно кивнула. Открыла холодильник, шкафы, выдвинула все ящики, чтобы ознакомиться с тем, что где лежит. Бросив взгляд на рыбину, сказала, что Дуайер понятия не имеет, какую рыбу нужно покупать, но делать нечего - когда будет готов обед, она их позовет. Пусть кто-нибудь из них сходит в город, купит свежего хлеба и две головки выдержанного сыра "Камамбер".
Они ели на корме, за рубкой, а не в маленькой столовой в передней части салона, которой они пользовались только тогда, когда на борту были клиенты. Кейт накрыла на стол, и вдруг все стало выглядеть иначе, не так, как получалось у Дуайера. Вытащив две бутылки вина из ведерка со льдом, она их быстро откупорила и поставила ведерко на стул рядом.
Кейт приготовила тушеную рыбу с картошкой, чесноком, луком, помидорами, а сверху добавила кубиками нарезанный бекон. Они сели за стол, когда было еще светло, солнце только заходило на безоблачном зеленовато-синем небе. Все трое мужчин помылись, побрились, сменили одежду и теперь сидели на палубе, потягивая из стаканчиков анисовку, вдыхая ароматные запахи, долетавшие до них со стороны камбуза. В гавани царила полная тишина, лишь раздавались всплески небольших волн, разбивавшихся о корму стоявших на якоре яхт.
Кейт принесла большую супницу с тушеной рыбой. Хлеб лежал рядом с масленкой и большой миской салата. Она положила каждому его порцию в тарелку и неторопливо села сама, не показывая никаких признаков волнения. Томас, как капитан, разлил вино. Отправив в рот первую ложку, он задумчиво стал пережевывать рыбу.
- Пинки,- сказал он,- какой же ты мне друг? Ты явно вступил в заговор, чтобы превратить меня в жирного толстяка. Кейт, ты принята!
Она подняла голову и улыбнулась. Они подняли стаканы и выпили за нового члена экипажа.
Теперь у кофе был настоящий вкус кофе.
После обеда, когда Кейт начала мыть посуду, все трое сидели молча, курили принесенные Пинки сигары и наблюдали за тем, как поднимается луна над розовато-лиловыми вершинами Приморских Альп.
- Кролик,- вспомнил вдруг прозвище Дуайера Томас, откидываясь на спинку стула и вытягивая с наслаждением ноги,- это все, о чем мы с тобой мечтали.
Дуайер не стал возражать.

Позже Томас с Кейт и Пинки отправились к стоянке "Веги". Было поздно, на судне царила темнота, горело всего несколько огней. Томас остался ждать на почтительном расстоянии, а Кейт поднялась на борт за своими вещами. Томас не хотел вступать в спор с капитаном, если тот не спал, из-за того, что у него умыкнули пару рабочих рук, поставив в известность всего за пять минут до случившегося.
Через четверть часа появилась Кейт. Она бесшумно, осторожно спускалась по трапу с саквояжем в руке. Они возвращались вдвоем, шли мимо крепостной стены, мимо лодок, привязанных одна к другой, шли к тому месту, где стояла на причале "Клотильда". Кейт остановилась, с серьезным видом рассматривая бело-голубую яхту, поскрипывающую на двух канатах на волнах, крепко пришвартованную к пирсу.
- Никогда не забуду этот вечер,- сказала она, сбросив с себя босоножки. Держа их в руке, она босиком поднялась по трапу на борт.
Их ждал Дуайер. Он поставил дополнительную койку в каюте Томаса и постелил свежие простыни на койке в своей бывшей каюте. Из-за перебитого носа Томас храпел по ночам, но ничего не поделаешь - придется привыкать. По крайней мере, пока.
Через неделю Дуайер вернулся в свою каюту, потому что Кейт перешла в каюту Томаса. По ее словам, его храп ей совсем не мешал.
* * *
Гудхарты - старая супружеская чета - приезжали на Лазурный берег каждый год в июне, останавливались в "Отель де Кап". Он был владельцем хлопкоперерабатывающих фабрик в Северной Каролине, но уже передал свое дело сыну. Высокий, прямой, медленно передвигающийся грузный мужчина с седой шевелюрой, он был похож на полковника в отставке. Миссис Гудхарт была моложе его, с мягкими седыми волосами, еще довольно стройной фигурой, позволяющей ей ходить в брюках. Гудхарты год назад зафрахтовали "Клотильду", и им так понравилось путешествовать на ней, что они в самом начале зимы списались с Томасом и зафрахтовали яхту на такой же срок.
Оба они были самыми нетребовательными клиентами. Каждое утро, ровно в десять, Томас бросал якорь как можно ближе к берегу напротив отеля, и Гудхартов на яхту доставлял быстроходный катер. Они привозили с собой целые корзины с провизией, приготовленной в ресторане отеля, коробки с бутылками вина, завернутыми в белоснежные салфетки. Им обоим было уже за шестьдесят, и когда море штормило и их поездка на катере была связана с определенным риском, то в таких случаях шофер доставлял их на "Клотильду", стоящую на причале в Антибской бухте, на машине. Иногда вместе с ними приезжали и другие супружеские пары, такие же пожилые, как и они, или же Томас забирал их знакомых в Каннах. Обычно они выходили в открытое море между Леренскими островами, расположенными в четырехстах тысячах ярдов от побережья, и там бросали якорь на целый день. Между островами всегда было очень спокойно, не дул ветер, глубина всего двенадцать футов, и вода такая прозрачная, что с борта было отчетливо видно, как колышутся на дне водоросли. Гудхарты надевали купальные костюмы, загорали, лежа на надувных матрацах, читали или дремали и время от времени ныряли, плавали в море.
Мистер Гудхарт и его жена говорили, что чувствуют себя безопасно, если рядом с ними плавали Томас или Дуайер. Миссис Гудхарт, крепкая женщина с полными плечами и молодыми, стройными ногами, превосходно плавала, но ее муж постоянно настаивал, чтобы Томас или кто-нибудь другой был рядом, и таким образом они могли спокойно наслаждаться чистой, прохладной водой и плавать, когда им вздумается.
Иногда, если у них были гости, Томас стелил на корме одеяло и они играли несколько робберов в бридж. И миссис Гудхарт, и мистер Гудхарт всегда говорили спокойно, никогда не повышая голоса, и всегда были чрезвычайно вежливы, как друг с другом, так и со всеми окружающими.
В час тридцать дня Томас смешивал им коктейль, неизменно это была "Кровавая Мэри". После этого Дуайер устанавливал на палубе навес, и супружеская пара обедала в тени всем тем, что привозила с собой в корзинах из отеля. На столе красовались холодные лангусты, холодный ростбиф, рыбный салат или зубатка под соусом из зелени, дыня, ветчина, сыр, фрукты. Они всегда привозили с собой так много провизии, что после них, даже когда они бывали на судне с друзьями, оставалось очень много еды для команды и не только на обед, но хватало еще и на ужин. К обеду у каждого из них была бутылка вина.
Томаса всегда беспокоила только одна проблема - вкусный, умело сваренный, крепкий кофе, но с появлением Кейт проблема была решена.
В первый день плавания Кейт вышла из камбуза с кофейником в руках, в белых шортах и белой рубашке, обтягивающей пышную грудь, с надписью "Клотильда". Том представил ее своим гостям, а мистер Гудхарт только одобрительно покачал головой и сказал: "Капитан, ваша яхта с каждым годом становится все лучше".
После ланча для мистера и миссис Гудхарт наступало время послеобеденной сиесты. Часто Том слышал звуки, говорившие, что они занимаются там любовью. Гудхарты были женаты уже более тридцати пяти лет, и Том, узнав об этом, искренне удивился, что они еще могут получать от секса удовольствие.
Пожилая супружеская чета Гудхартов перевернула все представления Томаса о браке.
Около четырех часов дня Гудхарты появлялись вновь на палубе, как всегда серьезные, очень церемонные, в своих купальных костюмах, и с полчасика плавали за бортом в сопровождении либо Томаса, либо Дуайера. Дуайер плавал плохо, и пару раз, когда миссис Гудхарт с ним заплывала ярдов на сто от яхты, Том очень опасался, как бы ей не пришлось буксировать его барахтающегося приятеля до судна.
Ровно в пять, после душа, аккуратно причесанный, в хлопчатобумажных штанах, белой рубашке и голубом блейзере Гудхарт поднимался снизу на палубу и говорил, обращаясь к Томасу:
- Не пора ли что-нибудь выпить, капитан? Как вы считаете?
А если на борту не было гостей, говорил:
- Не окажете ли мне честь, капитан, и присоединитесь ко мне?
Тогда Томас делал два виски с содовой, подавал знак Дуайеру, чтобы он заводил двигатели и становился к штурвалу.
Кейт поднимала на лебедке якорь, и они возвращались к берегу, взяв курс на их отель. Сидя на корме, мистер Гудхарт с Томасом потягивали виски; а их яхта, выйдя на свободное пространство, огибала остров, и они любовались розовато-белыми высотными зданиями Канн с правого борта.
Однажды Гудхарт спросил его:
- Капитан, скажите, в этих местах часто встречаются люди с фамилией Джордах?
- Не знаю,- ответил Томас.- А почему вы об этом спрашиваете?
- Дело в том, что вчера я назвал ваше имя помощнику управляющего отеля,- сказал Гудхарт,- и он мне сообщил, что мистер и миссис Рудольф Джордах в их отеле - частые гости.
Томас, не отрываясь от стакана, сказал:
- Это мой брат.
Он заметил, с каким любопытством на него посмотрел мистер Гудхарт, отлично понимая, о чем тот сейчас думает.
- Наши с ним пути разошлись,- объяснил собеседнику Томас.- Он был самым ловким и удачливым в нашей семье.
- Мне, конечно, трудно судить,- Гудхарт, потряхивая стаканчиком, разглядывал яхту, водные буруны, рассекаемые носом, желтовато-зеленые, пронизанные солнечными лучами холмы побережья.- Может, это как раз вы были самым ловким и удачливым в семье. Я работал всю свою жизнь, и, только когда состарился, у меня появилась возможность две недели в году наслаждаться отдыхом на море.- Он горестно вздохнул.- А ведь меня тоже считали в семье самым ловким и удачливым.
Тут к ним подошла миссис Гудхарт, такая же моложавая, в своих ладных брючках, в просторном свитере, и Томас, допив до конца свой стаканчик, пошел приготовить стаканчик для нее. Она никогда не отставала от своего мужа по части спиртного.
Гудхарт платил по двести пятьдесят долларов за день фрахтовки плюс еще стоимость горючего плюс двенадцать сотен старых франков на питание каждого члена экипажа. После завершения их плавания в прошлом году он выплатил Томасу пятьсот долларов премиальных. Томас с Дуайером устали подсчитывать, как же богат этот человек, позволяющий себе платить такую сумму за две недели: за эксплуатацию яхты, за двухместный номер в отеле, считающемся одним из самых дорогих в мире. Но, помучившись, они отказались от дальнейших усилий.
- Богач всегда богач,- твердил Дуайер.- Боже праведный,- возмущался он.- Представь себе, по скольку часов вынуждены трудиться тысячи несчастных людей на фабриках Гудхарта в Северной Каролине, исходить потом, стоя у его машин, кашлять, надрывая больные легкие, чтобы он мог каждый год две недели проводить на Средиземном море.
Отношение Дуайера к капиталистам сформировалось еще в молодости под влиянием его отца, социалиста. Он работал на фабрике, и, по его мнению, все рабочие страдают болезнями легких и харкают кровью.
До встречи с четой Гудхартов чувства Томаса к людям с большими деньгами если и не отличались такой неприязнью, как у Дуайера, то представляли собой смесь зависти, недоверия и подозрительности, заставившей его предполагать, что любой богач обязательно причинит как можно больше вреда любому другому человеку, если тот находится в его власти. Его предубеждение по отношению к брату, начавшееся, когда они еще были мальчишками, впоследствии только усилилось, особенно после того, как Рудольф добился своего и так разбогател. Но Гудхарты порвали путы его прежней веры. Они не только заставили его по-новому взглянуть на институт брака, но и вообще на людей, включая и людей богатых, и американцев в целом. Жаль, что Гудхарты приезжают в самом начале сезона и всего на две недели, потому что после их отъезда дела у Томаса шли обычно под гору до самого октября. Некоторые из отдыхающих, фрахтовавшие яхту, зачастую с лихвой оправдывали пессимистичный взгляд Дуайера в отношении правящих классов.
В последний день пребывания Гудхартов они отправились домой раньше обычного. Поднялся сильный ветер, и море за грядой островов покрылось белыми барашками. Даже в укрытии между островами "Клотильду" сильно кренило из стороны в сторону, а якорная цепь то и дело туго натягивалась. Гудхарт выпил больше, чем обычно, и ни он, ни его супруга не изъявили желания спуститься вниз, чтобы там, как обычно, подремать после ланча. Дуайер поднял якорь, а они стояли на палубе все еще в купальных костюмах, правда, поверх них в свитерах, чтобы защититься от холодных брызг. Они упрямо торчали на палубе, словно дети на празднике, который вот-вот должен был закончиться, и не хотели пропускать ни одного мгновения радости, доставляемой им угасающим празднеством. Мистер Гудхарт даже сорвался, позволил себе резкость в отношении Томаса, когда тот забыл смешать ему обычную дневную порцию виски.
Как только они вышли из-за укрытия со стороны островов, море уже настолько разбушевалось, что нельзя было усидеть на палубных стульях, и чете Гудхартов с Томасом пришлось пить виски с содовой, крепко держась руками за поручень кормового борта.
- Боюсь, в такую погоду не удастся причалить яхту к пристани у отеля,- сказал Томас.- Пусть Дуайер сделает круг и направит яхту прямо в Антибскую гавань.
Томас направился было к рубке, но Гудхарт задержал его, положив ему на локоть руку.
- Погодите, дайте полюбоваться,- сказал он. Глаза у него покраснели от выпитого виски.- Иногда приятно посмотреть на ненастную погоду.
- Как скажете, сэр. Я пойду скажу Дуайеру, что нужно делать,- ответил Томас.
В рубке Дуайер уже с трудом справлялся с непослушным штурвалом. Кейт сидела на скамье сзади, в глубине рубки, и жевала бутерброд с холодным ростбифом. У нее всегда был отличный аппетит, и она была отличной морячкой при любой погоде.
- Можем столкнуться с неприятностями,- сказал Дуайер.- Я поворачиваю.
- Нет, держи курс на отель.
- Ты что, с ума сошел? - удивился Дуайер.- Все катера давно, еще несколько часов назад, вернулись в бухту, и нам не причалить к пристани в шлюпке.
- Знаю,- ответил Томас.- Но они хотят полюбоваться штормом.
- Напрасная трата времени, больше ничего,- заворчал Дуайер.
Новых пассажиров они должны были взять на следующее утро в Сен-Тропезе, и они планировали выйти туда немедленно после высадки Гудхартов. Даже если бы море было спокойным и не дул свирепый ветер, возни - на целый день, и им пришлось бы готовить яхту к приему новых клиентов на ходу. Дул северный мистраль, и им придется идти как можно ближе к берегу, чтобы обезопасить яхту, но это отнимало больше времени на их переход. Кроме того, придется резко сбросить скорость, чтобы удержать корпус от опасного крена. И при такой плохой погоде во время движения они не могли выполнять никакой нужной работы внизу, в машинном отделении, об этом не могло быть и речи.
- На это уйдет всего несколько минут,- сказал Томас, пытаясь развеять тревогу Дуайера.- Они очень скоро сами убедятся, что вся их затея нереальна, и мы направимся прямо в Антибскую бухту.
- Ты здесь капитан,- отозвался Дуайер.
Большая волна ударила яхту в правый бок, и "Клотильда" сбилась в сторону от курса. Дуайер отчаянно завертел штурвалом.
Томас не уходил из рубки, где, по крайней мере, он оставался сухим. Гудхарты упрямо торчали на палубе, насквозь уже промокли от брызг, но, казалось, им все это очень нравилось. На небе не было ни облачка, и добравшееся до зенита полуденное солнце ярко светило. Когда брызги от ударявшей в борт очередной волны рассыпались над этой пожилой парочкой, вокруг них возникало множество маленьких радуг.
Когда они проходили через Жуанский залив, расположенный еще далеко от порта, и увидели, как приплясывают на гребнях волн яхты и лодки на якорях в маленькой бухточке, Гудхарт сделал Томасу знак, что им с миссис Гудхарт хочется еще выпить.
Подойдя поближе к берегу на расстояние пятисот ярдов от сада, в котором стояли коттеджи приморского отеля, они увидели, с какой яростью разбиваются громадные волны о небольшой бетонный пирс, к которому обычно швартовались скоростные моторные катера. Как и предсказывал Дуайер, там не было уже ни одного катера. Над пляжем вдоль скалы трепетал белый флаг, а лесенка, ведущая от ресторана "Райский утес" к воде, была перегорожена тяжелой цепью. Волны, вздымаясь, с грохотом обрушивались на ее ступени и откатывались назад с зеленовато-белой густой пеной, и при их откате лестница на какое-то мгновение была видна вся, до последней ступеньки. Но тут же на нее, грохоча, набрасывалась следующая волна.
Томас вышел из своего укрытия в рубке на палубу.
- Боюсь, я был прав, мистер Гудхарт. Здесь, при таких волнах, нельзя высадиться на лодке. Придется идти в порт.
- Можете идти в порт, пожалуйста,- спокойно ответил Гудхарт.- Мы с женой решили отправиться к отелю вплавь. А вас я прошу подойти к берегу настолько близко, чтобы только не повредить киль яхты.
- Поднят красный флаг опасности,- сказал Томас.- В воде ни одного человека.
- Ну что ждать от пугливых французов? - вздохнул Гудхарт.- Мы с женой плавали и не при таком прибое в Ньюпорте, не так ли, дорогая? Мы пришлем потом нашу машину за вещами в порт, капитан.
- Здесь вам не Ньюпорт, сэр,- пытался его образумить Томас.- Здесь нет пляжа с песком. Волны вас бросят на скалы, если только вы...
- Как и все во Франции,- возразил Гудхарт,- все на первый взгляд выглядит значительно хуже, чем есть на самом деле. Вас просят только об одном: подойдите как можно ближе к берегу, а об остальном не беспокойтесь. Нам обоим хочется поплавать.
- Слушаюсь, сэр,- послушно ответил Томас.
Он вернулся в рубку, где Дуайер яростно вертел рулевым колесом, маневрируя то одним, то другим двигателем. Он, делая небольшие круги, пытался подойти поближе к лестнице. Теперь до нее оставалось не больше трехсот ярдов.
- Подойди еще на сотню,- приказал Томас.- Они собираются добраться до нее вплавь.
- Они что, с ума сошли? - изумился Дуайер.- Хотят совершить самоубийство?
- Пусть ломают себе кости, ведь свои, не чужие,- сказал равнодушным тоном Томас. Повернувшись к Кейт, добавил: - Надень-ка купальник!
Сам он стоял в плавках и в свитере.
Не говоря ни слова, Кейт пошла вниз за купальником.
- Как только мы прыгнем,- сказал Томас Дуайеру,- немедленно отходи назад. Держись подальше от скал. Как увидишь, что мы в безопасности, следуй сразу же в порт. Мы приедем туда на машине. Сплавать в одну сторону - еще куда ни шло. Но возвращаться вплавь назад я не собираюсь.
Через пару минут из каюты вышла Кейт в старом полинявшем купальнике. Томас знал, что она сильная девушка, хорошая пловчиха. Томас стянул с себя свитер, и они оба пошли по палубе. Гудхарты тоже сняли свитера и теперь ждали их. В длинных купальных трусах в цветочек Гудхарт казался крупным, массивным мужчиной, отлично загоревшим за время своего отпуска. Мускулы у него сейчас, конечно, не те, что раньше, но и сейчас он оставался крепким и физически сильным человеком. На коже миссис Гудхарт были морщины, но ноги оставались стройными.
Впереди, как раз на половине расстояния, отделявшего "Клотильду" от лестницы на берегу, вытанцовывал подбрасываемый на волнах плавучий плотик. Когда его окатывала особенно большая волна, он становился на ребро и несколько мгновений торчал почти вертикально из воды.
- Прежде доплывем до плотика,- сказал Томас,- чтобы там перевести дух, отдохнуть, потом поплывем дальше.
- Кто это "мы"? - спросил Гудхарт.- Что вы имеете в виду? - Он явно был пьян. Миссис Гудхарт тоже.
- Мы с Кейт решили тоже немного поплавать,- сказал Томас.
- Ну, как будет угодно, капитан,- ответил Гудхарт.
Переступив через борт, он прыгнул в воду. За ним его жена. В зеленовато-черной воде то и дело на гребне волн взлетали две головы: его - седая и ее - совершенно белая.
- Держись за ней,- сказал Том Кейт.- А я поплыву за стариком.
Том прыгнул за борт и услышал, как следом за ним бросилась в воду Кейт.
Доплыть до плотика оказалось не так трудно. Мистер Гудхарт плавал старомодным стилем треджен. Он все время старался удерживать голову над водой. Миссис Гудхарт плыла традиционным кролем. Томас то и дело бросал в ее сторону взгляды, и ему казалось, что она уже вдоволь наглоталась воды и тяжело дышит. Но Кейт была рядом и в любую секунду могла прийти к ней на помощь. Гудхарт с Томасом вскарабкались на плотик, но на нем нельзя было устоять, и они, упав на колени, помогли взобраться туда миссис Гудхарт. У нее была легкая одышка и явно нездоровый вид.
- Думаю, нужно немного передохнуть здесь,- сказала она, стараясь удержать равновесие на мокрой, скользкой поверхности подбрасываемого на волнах плотика.- Пока море немного не успокоится.
- Боюсь, миссис Гудхарт,- сказал Томас,- будет еще хуже. Через несколько минут у вас не останется ни малейшего шанса выбраться на берег.
Дуайер, обеспокоенный тем, что яхта подошла опасно близко к берегу, преодолев еще ярдов пятьдесят, кружил на одном месте. Было совершенно ясно, что нельзя сейчас вернуть миссис Гудхарт на борт сильно раскачивающейся яхты, не причинив этой безрассудной женщине какого-нибудь увечья.
- Вы сейчас же поплывете дальше вместе с нами,- сказал ей Томас.
- Натаниель,- обратилась она к мужу,- скажи ему, что мы остаемся на плотике, подождем, пока море немного успокоится.
Мистер Гудхарт молчал. Он уже отрезвел.
- Ты слышала, что он сказал? - спросил он жену.- Ты сама хотела добираться до берега вплавь. Вот и плыви!
И он прыгнул в воду.
Теперь на скалах на берегу собралось, по меньшей мере, около двадцати зевак, сидевших в полной безопасности, далеко от пенных угрожающих волн. Они с интересом наблюдали за тем, что происходит на плотике.
Взяв миссис Гудхарт за руку, Томас сказал:
- Ну, поплыли!
Он, пошатываясь из стороны в сторону, выпрямился, поднял ее на ноги, и они, взявшись за руки, бросились в воду. На воде она не так боялась, и они поплыли рядышком по направлению к лестнице. Подплывая все ближе к скалам, они чувствовали, как их увлекают вперед волны и потом, разбившись с грохотом о камни, откатываются назад, оттаскивая их за собой. Томас уверенно держался на воде и орал во все горло, стараясь перекричать шум разъяренного моря:
- Я выйду первым! За мной, миссис Гудхарт! Следите за мной, как я буду действовать. Постараюсь на гребне волны достичь берега и крепко ухватиться за поручень лестницы. Потом дам вам сигнал, когда начать. Работайте руками как можно энергичнее. Как только подплывете к лестнице, я вас там схвачу. Держитесь за меня покрепче. Все будет хорошо!
Он, правда, в этом не был уверен на все сто процентов, но ведь нужно было что-то говорить, приободрить несчастных пловцов.
Глядя через плечо, он ожидал волны побольше. Увидев громадную, как девятый вал, он, активно заработав руками, взлетел на ее гребень, и она стремительно вынесла его на берег, сильно шмякнув о стальную лестницу.
Но Томас не растерялся. Быстро ухватившись за перила, повис на них, не давая убегавшей назад волне унести его вместе с собой. Выпрямился, посмотрел на море.
- Вперед! - крикнул он миссис Гудхарт.
Она замолотила руками что было сил. Тут ее подхватила большая волна и вынесла на берег. На какое-то мгновение она оказалась даже над головой Томаса, но тут же заскользила вниз. Томас, изловчившись, схватил ее, крепко прижал к себе, не позволяя пенящейся грозной стихии увлечь ее назад. Он торопливо подталкивал ее сзади. Она, спотыкаясь, поднималась по скользким ступенькам, но все же вовремя добралась до ровной площадки на скале, куда волны уже не достигали.
Подплыл и Гудхарт. Томас его тоже схватил, но тот оказался таким тяжелым, что Томас невольно чуть не выпустил из руки поручень, и в голове его мелькнула страшная мысль - вот сейчас их обоих смоет, унесет в открытое море. Но старик оказался жилистым, сильным. Сделав резвый рывок в воде, он ловко одной рукой ухватился за перила, а второй - за Томаса. Он не нуждался в помощи, когда взбирался по лестнице вверх, делая это неторопливо, чинно, с рисовкой, презрительно поглядывая на молчаливую группу зрителей, сгрудившихся у него над головой, так, словно он застукал их за подсматриванием в тот момент, когда те пытались сунуть свой нос в его ревниво оберегаемую частную жизнь.
Кейт довольно спокойно выбралась из воды, и они вместе взбежали вверх по лестнице.
В раздевалке они получили от дежурного полотенца, вытерлись ими насухо, но это мало помогло. Они ведь не могли снять свои купальники, промокшие насквозь.
Мистер Гудхарт позвонил в отель, попросил прислать за ним его машину. Когда его шофер подкатил, чтобы отвезти Томаса с Кейт в бухту, он произнес только одну фразу:
- Отлично, капитан!
Он взял напрокат тяжелые махровые халаты для себя и жены, заказал в баре выпивку для всех четверых, и они пили виски, понемногу согреваясь, а Кейт с Томасом помаленьку высыхали. В длинном, как тога, халате у Гудхарта был ужасно величественный вид, и никому из посторонних и в голову не могло прийти, что вот этот пожилой человек пил целый день и чуть не утопил их всех всего пятнадцать минут назад.
Он открыл дверцу перед Томасом и Кейт. Когда Томас сел в машину, он сказал:
- Мы все уладим, капитан. Будете ли вы в бухте после обеда?
Томас планировал выйти в Сен-Тропез еще до заката солнца, но вежливо ответил:
- Да, сэр. Мы будем там весь вечер.
- Очень хорошо, капитан. Мы выпьем на борту на прощание.
Томас захлопнул дверцу, и они тронулись по дороге с растущими по обочинам высокими соснами. Их ветви трещали под напором усиливающегося ветра.
Они доехали до пристани, и там Томас с Кейт вышли. На заднем сиденье осталось два мокрых пятна на дорогой обивке.
"Клотильда" еще не вошла в бухту, и они, завернувшись в полотенца, сидели на днище перевернутой лодки, дрожа от холода.
Минут через пятнадцать показалась "Клотильда". Поймав брошенные Дуайером концы и крепко привязав их к причалу, они прыгнули на борт и помчались в каюту, чтобы поскорее переодеться. Кейт сварила кофе, и они пили его из кофейника в рубке, а ветер угрожающе свистел, теребя оснастку.
- Уж эти мне богачи,- сказал Дуайер.- Они всегда найдут способ, чтобы заставить тебя заплатить за свои причуды.
Они вытащили шланг, присоединили его к водозаборной колонке на пристани, и все трое принялись за уборку. Вся яхта покрылась тонкой корочкой соли.
Кейт приготовила им обед из остатков ланча Гудхартов. Пообедав, они с Дуайером отправились в Антиб с большим узлом грязных простыней, наволочек и полотенец, собранных за целую неделю. Кейт сама стирала все их личные вещи, но постельное белье приходилось отдавать в прачечную на берегу. Ветер стих так же внезапно, как и возник, но волны все еще с ужасным грохотом разбивались о мол бухты. В самом порту было тихо, и борта "Клотильды" глухо тыкались в борт стоявших рядом с ней яхт.
Стоял теплый, ясный вечер. Томас сидел на корме, покуривая трубку и любуясь звездами в ожидании прихода мистера Гудхарта, которого уже ждал в рубке счет, составленный Томасом. Сумма не бог весть какая - стоимость горючего, стирки, нескольких бутылок виски и водки, льда плюс ежедневные двенадцать тысяч старых франков на питание - для него и его двух помощников. За аренду яхты Гудхарт выписал ему чек еще в первый день приезда. Перед уходом в город Кейт сложила все вещи Гудхартов в две большие корзины из отеля: их купальные костюмы, одежду, обувь, книги. Корзины стояли на палубе на корме.
Томас увидел свет от фар подъезжающего автомобиля Гудхарта. Когда автомобиль остановился, Гудхарт вышел из машины и стал подниматься на борт по трапу. Томас встал, чтобы его встретить.
Он был одет для вечернего выхода - серый костюм, белая рубашка, темный шелковый галстук. В таком одеянии он казался старше, каким-то щуплым, словно усох.
- Не хотите ли чего-нибудь выпить? - спросил его Томас.
- Виски будет в самый раз, капитан,- ответил Гудхарт. Он сейчас был трезв как стекло.- Если только вы выпьете со мной.
Он сел на складной деревянный стул с сиденьем и спинкой из парусины, а Томас пошел в салон за выпивкой. На обратном пути зашел в рубку, взял конверт со счетом.
- У миссис Гудхарт небольшая простуда,- сказал Гудхарт. Томас протянул ему стаканчик.- Она слегла, но думаю, за ночь оклемается. Она просила меня передать, что нам очень понравились эти две недели.
- Она так добра ко мне,- сказал Томас.- Мне самому было очень приятно побыть вместе с вами.
Раз мистеру Гудхарту угодно не вспоминать о том, что произошло, он тем более не скажет ни слова.
- Я тут составил счет, сэр,- сказал он и протянул конверт Гудхарту.- Если хотите проверить...
Гудхарт небрежно взял конверт:
- Я уверен, что все здесь в порядке.
Вытащив из конверта счет, он поднес его поближе к палубному фонарю и бросил быстрый взгляд. Чековая книжка была у него с собой. Он тут же выписал Томасу чек и пробормотал:
- Я чуть добавил небольшие премиальные для вас и членов экипажа, капитан.
Томас посмотрел на чек. Пятьсот долларов. Как и в прошлом году.
- Вы очень щедры, сэр.- Побольше бы летних сезонов с такими людьми, как Гудхарт.
Гудхарт небрежно отмахнулся от его благодарности.
- На следующий год, может быть, мы приедем на месяц. Ведь, насколько мне известно, нет закона, требующего, чтобы мы проводили все лето в своем Ньюпорте, не так ли?
Он как-то рассказал Томасу, что с детства привык проводить два месяца, июль и август, в семейном доме в Ньюпорте. Теперь к ним на каникулы приезжают его женатый сын с двумя дочерьми и их детишками.
- Можно передать наш дом молодому поколению,- продолжал Гудхарт, как будто убеждая самого себя.- Могут там устраивать оргии, ходить на головах, вообще заниматься тем, чем в наши дни занимается молодежь, но только, когда там не будет нас. Может быть, удастся взять внука или внучку, а может быть даже обоих, и приехать сюда вместе с ними, чтобы поплавать на вашей яхте.
Он, устроившись поудобнее на стуле, цедил виски, обдумывая эту идею. По-видимому, она ему понравилась.
- Скажите, Томас, если в нашем распоряжении будет целый месяц, куда можно сходить?
- Ну,- стал объяснять ему Томас.- Завтра в Сен-Тропезе мы берем на борт новую группу, две французские супружеские пары. Они зафрахтовали яхту на три недели, и, если установится хорошая погода, можно сходить в Испанию, полюбоваться ее побережьем: Коста-Брава, Кадакус, Росас, Барселона, потом можно махнуть на Балеарские острова. Потом мы возвращаемся сюда, возьмем на борт английскую семью, которая хочет совершить путешествие на юг, ну это еще три недели круиза - Лигурийское побережье, Портофино, Порто-Венере, остров Эльба, Порто-Эрколе, Корсика, Сардиния, Искья, Капри...
Мистер Гудхарт фыркнул:
- После ваших слов наш Ньюпорт становится похож на Кони-Айленд в Нью-Йорке. Вы сами-то бывали во всех этих местах?
- Угу.
- И люди, наверное, неплохо платят вам за эти круизы.
- Большинство из них заставляют нас вкалывать, что называется, горбом зарабатывать свои деньги и чаевые,- сказал Томас.- Не все ведь такие щедрые, как вы с миссис Гудхарт.
- Может, мы стали мягче с возрастом,- задумчиво произнес Гудхарт.- В какой-то мере. Как вы думаете, капитан, не выпить ли мне еще?
- Если только вы не намерены поплавать еще немного сегодня ночью,- ответил Томас, вставая и забирая у Гудхарта его стакан.
Тот фыркнул:
- Такая глупость может возникнуть не в голове, а в лошадиной заднице. Что мы сегодня вытворяли, надо же!
- Это вы сказали, сэр.
Томас ужасно удивился, что мистер Гудхарт употребил такое сильное выражение. Он спустился в салон, приготовил еще два стакана виски с содовой. Вернувшись на палубу, увидел, что мистер Гудхарт, развалившись на стуле, вытянул закинутые одна на другую ноги и, задрав голову, разглядывает звезды на небе. Не меняя своего положения, он взял стакан из рук Томаса.
- Капитан,- сказал он,- я решил немного побаловать себя. И жену тоже. Сейчас вот здесь, перед вами, я беру на себя твердое обязательство. На следующий год, начиная с первого июня, мы арендуем вашу "Клотильду" на шесть недель и пойдем по морю, на юг, посетим все те заманчивые места, которые вы тут мне перечислили. Сегодня же я положу деньги на депозит на ваше имя. И если вы скажете: никому не плавать за бортом, мы вам подчинимся. Что вы на это скажете?
- Меня-то это устраивает, но...- Томас колебался, стоит ли говорить об этом.
- Но что?
- Вам нравилась "Клотильда", когда вы были на ней днем. Вы плавали до облюбованных вами островов... но шесть недель... жить на борту... большой срок... право, не знаю. Может, для кого-то это и хорошо, но не для людей, привыкших к роскоши...
- Вы имеете в виду двух таких привередливых древних кляч, как я с женой? - спросил Гудхарт.- Для нас ваша яхта недостаточно роскошна?
- Ну,- чувствуя неловкость, продолжал Томас.- Мне хочется, чтобы вы получили от путешествия удовольствие. А "Клотильду" при плохой погоде и при шторме сильно качает, и в каюте бывает очень жарко, когда мы идем при таких погодных условиях, так как приходится задраивать все иллюминаторы, к тому же на борту нет ванной комнаты, только душ, и...
- Эти трудности будут только нам на пользу. Всю жизнь мы катались как сыр в масле, не чувствуя никаких неудобств. Бросьте, капитан, это просто смешно.- Гудхарт выпрямился на стуле.- Приходится стыдиться самого себя. Вы хотите убедить меня в том, что путешествие по Средиземному морю на такой замечательной яхте, как ваша, неизбежно связано с неудобствами, тяжкими испытаниями. Да что подумают о нас люди? От одной мысли об этом у меня бегут по спине мурашки.
- Люди ведь разные, живут в разных условиях,- упорствовал Томас.
- По-видимому, вам приходилось несладко в жизни, не так ли? - проницательно спросил Гудхарт.
- Ну, не хуже, чем другим.
- Но, судя по всему, на вас это нисколько не отразилось,- заметил Гудхарт.- Могу откровенно сказать, если бы мой сын был похож на вас, я бы куда больше им гордился, чем сейчас.
- Трудно судить об этом,- сказал Томас, стараясь соблюдать нейтралитет. Если бы этот старик знал о нем все - о его жизни в Порт-Филипе; о том, как он сжег крест в День победы; как ударил отца; как брал деньги за траханье сексуально неудовлетворенных замужних дам Элизиума, штат Огайо; о его шантаже Синклера в Бостоне; о его боксерских матчах; о драке с Куэйлсом и его жене в Лас-Вегасе; о Пэппи, Терезе и Фальконетти,- то, вероятно, не стал бы сидеть здесь с ним со стаканом виски в руках, испытывая к нему, Томасу, искренние дружеские чувства, и не желал бы, чтобы его сын был похож на капитана понравившейся ему яхты.
- В жизни я совершил немало такого, чем отнюдь не горжусь,- сказал он.
- Но в этом вы ничем не отличаетесь от других, капитан,- тихо сказал Гудхарт.- Ну и пока мы тут обсуждаем эту тему, прошу вас простить меня за сегодняшний день. Я был, конечно, пьян. Целые две недели я внимательно следил за тремя молодыми счастливыми людьми, весело работающими вместе, передвигающимися по яхте с поразительной грацией, и я чувствовал, насколько я старый. И мне захотелось доказать, что я не так уж стар, захотелось тряхнуть стариной, поэтому я и рисковал вашими жизнями. И сделал я это намеренно, капитан, намеренно, потому что был уверен, что вы ни за что не отпустите нас одних, не позволите нам с женой плыть одним к берегу.
- Лучше об этом не говорить, сэр,- сказал Том.- К тому же, все обошлось.
- Старость - это патология, Том,- с горечью произнес Гудхарт.- Ужасная, извращенная патология.- Он встал, осторожно, чтоб не уронить, поставил свой стакан.- Думаю, мне пора в отель, я беспокоюсь, как там моя жена.
Он протянул Томасу руку, и тот ее крепко пожал.
- Ну, до первого июня следующего года,- сказал он и широкими шагами спустился с яхты с двумя большими корзинками в руках.
Когда вернулись Кейт с Дуайером с выстиранным постельным бельем, Томас рассказал им о визите Гудхарта.
- Итак, у нас уже есть первый клиент - шестинедельная аренда яхты на следующий год.
Дуайер наконец-то получил письмо от своей девушки. Она была в гостинице "Эгейская", но ничего не узнала для Тома, так как Пэппи убили. Его закололи ножом, а труп с кляпом во рту обнаружили в его собственной комнате. За конторкой в гостинице теперь сидит новый человек. Это случилось три месяца назад.
Томас выслушал это печальное известие без особого удивления. Пэппи занимался опасным бизнесом, и вот теперь ему пришлось за это заплатить своей жизнью.
В письме наверняка было кое-что еще, что вызвало беспокойство у Дуайера, хотя тот ничего не говорил. Но Томас догадывался, в чем дело. Его девушка, конечно, больше не хотела ждать и не хотела уезжать из Бостона, а если Дуайер еще не передумал за это время на ней жениться, то должен бросить все и вернуться домой, в Америку. Он пока не спрашивал у Томаса совета, но если Дуайер к нему обратится, то Томас решительно скажет ему, что ни одна женщина на свете не стоит того, чтобы ради нее бросать море.
Они все легли спать раньше обычного, потому что предстояло выходить из бухты в четыре утра, до того, как снова подует сильный ветер.
Кейт приготовила широкую постель в капитанской каюте для себя с Томасом, так как на борту не было клиентов. В эту ночь у них появилась возможность заниматься любовью не в тесноте, а в комфорте, и Кейт ни за что не хотела упустить этот шанс. В каюте внизу в их распоряжении были две узкие койки, причем одна над другой.
Твердое, полногрудое тело Кейт явно не было предназначено для демонстрации нарядов, а только для любви. У нее была удивительно мягкая кожа, и она занималась любовью с нежностью и страстной ненасытностью, а когда пароксизм страсти миновал и она тихо лежала в его объятиях, он мысленно благодарил свою судьбу за то, что он не стар, что его девушка не живет в Бостоне и что он позволил Пинки убедить себя взять на борт женщину.
Засыпая, Кейт спросила:
- Дуайер сказал мне сегодня вечером, что когда ты купил эту яхту, то поменял ее название. Кто эта Клотильда?
- Так звали французскую королеву,- ответил Томас. Он сильнее прижал ее к себе.- Я знал эту женщину, когда был еще мальчишкой. И от нее так же вкусно пахло, как и от тебя.

Круиз в Испанию прошел неплохо, хотя из-за дурной погоды, заставшей их неподалеку от мыса Круз, им пришлось проторчать целых пять дней в порту. Их клиентами были две французские пары - два парижских бизнесмена с животиками и две молодые особы, явно не их жены. Они постоянно менялись партнершами, но Томас бороздил воды Средиземного моря не для того, чтобы учить французских бизнесменов, как нужно себя вести. Если они вовремя платят по счетам, если не гуляют по палубе на высоких шпильках и не делают дыр в досках, то шут с ними, пусть резвятся, он не станет вмешиваться в их дела. Женщины любили загорать на палубе в одних трусиках, Кейт это очень не нравилось, но у одной из них были поистине потрясающие груди, которые не очень мешали навигации, хотя если бы по курсу вдруг встретились рифы, а за рулем в это время стоял бы Дуайер, то, вполне вероятно, они напоролись бы на них. Эта дама с пышной грудью недвусмысленно намекнула Томасу, что она не прочь погулять глубокой ночью с ним на палубе, когда ее Жюль безмятежно храпел внизу в каюте. Но Томас объяснил, что исполнение этого ее желания не предусмотрено условиями аренды яхты. Ему вполне достаточно и других осложнений с клиентами - не хватало только этого!
Из-за вызванной штормом задержки обе французские пары сошли в Марселе, чтобы добраться поездом до Парижа. Там оба бизнесмена должны были встретиться со своими женами и уехать на целое лето в Довиль. Расплачиваясь с Томасом перед мэрией в старом порту, французы дали ему пятьдесят тысяч франков сверху - совсем неплохая сумма, учитывая, что они французы. После их отъезда Томас повел Кейт с Дуайером в тот ресторан, в котором они обедали, когда впервые вошли в Марсель на своей "Элге Андерсон". Жаль, что их посудины не оказалось в порту. С каким бы удовольствием они проплыли мимо ее заржавевших бортов на своей сияющей на солнце бело-голубой "Клотильде", приспустив флаг на клотике в честь ее старого капитана, отъявленного нациста.
У них оставалось три свободных дня до принятия на борт следующих клиентов, и снова Кейт приготовила широкую кровать в главной каюте для себя с Томасом. Пришлось весь вечер держать открытыми иллюминаторы и двери, чтобы улетучился оттуда запах духов француженки.
- А эта курочка хороша, ничего не скажешь,- возмущалась Кейт в постели в темной каюте.- Щеголяла голая, как на параде. У тебя, наверное, стоял на нее все три недели.
Томас засмеялся. Кейт иногда выражалась, как грубый матрос.
- Мне не нравится твой смех,- обиделась Кейт.- Хочу предупредить: если увижу, как ты лапаешь какую-нибудь, вроде нее, я сигану в койку в любой ночлежке с первым же мужиком, которого встречу, как только сойду на берег.
- Существует только один надежный способ, заставляющий меня сохранять тебе верность,- сказал Томас.
Кейт тут же прибегла к этому надежному способу, чтобы сохранить его верность. По крайней мере, на эту ночь. Она лежала в его объятиях, а он ей нашептывал:
- Кейт, каждый раз, когда я занимаюсь с тобой любовью, я напрочь забываю что-нибудь плохое из своей жизни.
Через несколько мгновений он почувствовал на плече ее теплые слезы.
В роскошной мягкой кровати они проспали до утра и встали очень поздно. Солнце уже ярко светило. Они выкроили время, чтобы выйти из бухты и посетить местные достопримечательности. Доплыв до замка Иф, погуляли там вокруг старой крепости, в темнице которой, по преданию, был заточен закованный в цепи граф Монте-Кристо. Кейт читала книгу о нем, а Томас видел фильм. Кейт переводила ему все таблички, на которых было написано, что здесь сидели протестанты до своей отправки на галеры.
- Всегда кто-нибудь висит на шее у другого,- сказал Дуайер.- Если не протестанты на шее у католиков, то католики на шее протестантов.
- Заткнись, ты, коммунист,- добродушно сказал Томас.- А ты протестантка? - спросил он Кейт.
- Да.
- В таком случае я ссылаю тебя на свою галеру.
К тому времени, когда они вернулись на "Клотильду", в капитанской каюте наконец выдохся неистребимый, казалось, запах духов.
Они плыли под парусом без остановки, и Дуайеру пришлось отстоять ночью восемь часов у штурвала, чтобы дать возможность Томасу с Кейт спокойно поспать. Они добрались до Антиба еще до полудня. Там Томаса ждали два письма - одно от брата, а второе от кого-то другого. Почерк был незнаком Томасу.
Вначале он вскрыл письмо от Рудольфа.
"Дорогой Том,- читал он.- В конце концов я получил кое-какие сведения о тебе, и, насколько могу судить, ты - в полном порядке. Несколько дней назад ко мне в офис позвонил некто мистер Гудхарт и рассказал, что провел пару недель на твоей яхте или корабле, не знаю, уж как там называют твою яхту члены экипажа. Как выяснилось, мы с его фирмой имели кое-какие дела, и, мне кажется, ему захотелось встретиться с твоим братом, поглядеть на него, что за фрукт. Он пригласил нас с Джин к себе на коктейль, и он сам и его жена оказались очень милыми людьми, да ты, вероятно, и сам знаешь. Они просто в восторге от тебя, твоей яхты и твоего образа жизни на море. Может, ты на самом деле сделал капиталовложение века, благодаря деньгам, заработанным на акциях компании "Д. К. Энтерпрайсиз". Если бы не занятость (скорее всего, я позволю себя уговорить выставить свою кандидатуру на выборах мэра Уитби), мы с Джин немедленно сели бы на самолет и прилетели бы к тебе, чтобы побороздить на твоей яхте Средиземное море. Может, в следующем году это удастся сделать. А пока я взял на себя смелость и предложил арендовать твою "Клотильду" (как видишь, Гудхарты от меня ничего не скрыли) одному моему другу, который сейчас женится и хочет провести свой медовый месяц на Средиземном море. Ты должен его помнить. Это - Джонни Хит.
Если говорить серьезно, то я очень, очень рад за тебя, и мне хотелось бы получить от тебя весточку. Если чем-нибудь смогу тебе помочь, то не стесняйся, дай мне знать.
С любовью, твой Рудольф".
Томас болезненно поморщился. Ему не нравилось, что брат напоминал, кому он обязан приобретением "Клотильды". Но все равно, письмо было довольно дружелюбное, стоит прекрасная погода, лето наверняка будет хорошим - для чего кукситься, вспоминать старые обиды?
Аккуратно сложив письмо, он сунул его в карман. Второе было от друга Рудольфа. Он интересовался, сможет ли арендовать "Клотильду" на две недели - с пятнадцатого сентября до конца месяца. Это был конец сезона, работы, как обычно, много не бывает, да у них и нет никаких заказов на это время, считай, они случайно нашли эти деньги. Хит писал, что хочет походить под парусом вдоль побережья между Монте-Карло и Сен-Тропезом, что на борту должны быть только он с женой, и их не интересуют продолжительные переходы. Так что на такую работу в конце сезона только ленивый не согласится.
Томас тут же сел и написал Хиту письмо, сообщая ему, что встретит его в аэропорту Ниццы или на автобусной станции в Антибе пятнадцатого сентября.
Он рассказал Кейт о том, что у них появился новый клиент, что его ему устроил брат, а она тут же заставила написать Рудольфу письмо и поблагодарить его за заботу. Том, поставив свою подпись внизу, хотел было уже вложить листок в конверт и заклеить, как вдруг вспомнил слова Рудольфа: "если чем-нибудь смогу помочь, то не стесняйся, дай мне знать".
Почему бы и нет, подумал он. Какой от этого вред?
В постскриптуме он написал: "Хочу попросить тебя об одном одолжении. В силу разных причин я не мог вернуться в Нью-Йорк, но, может быть, этих причин больше не существует. Вот уже несколько лет у меня нет никаких сведений о моем маленьком сыне, я не знаю, где он, также не знаю, женат ли я еще или уже нет. Прошу тебя, узнай, где они, и, если это возможно, привези моего сына на яхту, когда приедешь. Помнишь мой бой в Куинсе, на котором ты был с Гретхен, в раздевалке я представил вам своего менеджера, назвав его Шульцем. Вообще-то его зовут Герман Шульц. Последний его адрес, о котором я знаю,- отель "Бристоль" на Восьмой авеню, но, может, он там больше не живет. Разузнай в Сквер-Гардене, где можно найти Шульца, они должны знать, узнай, жив ли он еще, находится ли в городе. У него наверняка есть известия о моем сыне и Терезе. Пока не говори ему, где я. Только спроси, есть ли еще дым. Он поймет, о чем речь. Сообщи мне немедленно, что он скажет. Ты мне окажешь большую услугу, за которую я тебе буду очень благодарен".
Он отправил оба письма авиапочтой с почтамта в Антибе и вернулся на судно, уже готовое к приему английских клиентов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


далее: I >>
назад: I <<

Ирвин Шоу. Богач, бедняк (ч.3,4)
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   I
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   I